1)10 января. Новенький.
Зимние каникулы выдались сумбурными, отчасти даже паршивыми. Серые хмурые дни, постоянная темень, ко всему приплюсовывалось абсолютное нежелание куда-либо выходить, делать дурацкие задания по дурацким учебникам и таскаться с родителями непонятно куда к тетям и дядям.
«Вообще-то по правилам на каникулы задавать ничего нельзя», — недовольно закатывал глаза Арсений в последний день в школе, когда ему выдали папку с какими-то листочками. И ладно, если бы была хоть одна радость — сон, однако и ее парня лишили. Просыпаться в 9 — зверство, но так распорядились в семье. График был простой: сначала по магазинам, чтобы все купить к Новому году, потом два дня доедать то, что купили для праздника, собирать елку, снимать гирлянды, проводить генеральную уборку, ведь в «новый год нужно входить в чистоте». «Ага, якобы это поможет», — бубнил Попов постоянно, когда мама кидала ему в руки тряпку. А потом как-то наступил январь, начались поездки по родственникам, поездки на дачу, чтобы проверить теплицу и достроить баню.
Достроить баню, блять.
Зимой.
И все как-то закрутилось, что ни на сон, ни на отдых времени просто не хватало. Родители после седьмого января вышли на работу, домой возвращались поздно, потому у Арсения оставалось пару вечеров, чтобы провести время в одиночестве. И никого не смущало, что сын в последние дни перед школой сидит один дома, ведь о друзьях семья даже не спрашивала, да и вообще у мальчика они мало что спрашивали. Все привыкли, что парнишка либо учится, либо сидит за компьютером и пишет материалы, бывает, пропадает в своем журналистском кружке. Так что друзья были делом последним. «Никогда никуда не отпрашивается, ведет себя прилежно, вот и замечательно», — слышал Попов в разговорах родственников. Значит, растет умничкой.
***
Арсений смотрел в потолок уже около получаса, он знал, что через несколько минут в комнату ворвется мама, начнет его будить, ругаться, что он до сих пор в постели. Он взглянул на часы на прикроватной тумбочке: 7:20. Значит, осталось три минуты.
В окне виднелся фонарь, который поблескивал своим желтым светом. Снежинки слегка кружились, ложились на веревки для сушки белья, натянутые на балконе. В маленькой комнатушке в это утро было по-особенному уютно. В сентябре здесь сделали небольшой ремонт, снесли стену, которая отделяла балкон, и теперь Арсений просыпался не в полной темноте. Жалюзи поменяли на тюлевые прозрачные шторы, на которых сверху висели темные коричневые полотна, видимо, чтобы не пропускать лишний свет. Одну штору закрепляли жесткой лентой, поэтому через щелочку можно было разглядеть, дождь на улице идет или снег. Питеру других вариантов было не дано.
Арсений приподнялся на локтях, взял телефон с зарядки, отключил будильник, который должен был зазвонить через десять минут. Он встал, нехотя натянул на себя теплый синий свитер, который приготовил с вечера висеть на стуле (ну, или просто бросил его на стул и забыл положить в шкаф), всунул холодные ноги в тапки и подошел к окну.
Приближающееся шаги становились все громче и громче. Парень открыл форточку, вдохнул полной грудью, воздух показался морозным, по коже пробежали мурашки.
Сейчас. Ровно три минуты прошло.
В дверь постучали.
— Мам, я уже встал, — он зевнул, подошел к постели, кое-как собрал свой диван-кровать, засунул одеяло в ящик, разложил серый плюшевый плед, подушку кинул сверху.
Ему никто не ответил.
Темно-серые стены в это утро казались черными, а бежевый линолеум и вовсе кофейным. На маленькой перегородке, которая разделяла балкон и комнату, валялись какие-то учебники. Единственное, что он любил в своей комнате, так это ее — большая и широкая, с белой батареей у основания, так приятно было вечером облокотиться на стенку, поджать ноги, взять в руки книгу и греться. Греться до того момента, пока тебя не попросят почистить картошку для супа.
Весь в своих мыслях, парень и не услышал, как заскрипела дверь. У потолка резко включился точечный свет, который так не переносил сам Попов, уж больно слепило глаза. Он же сам всегда пользовался только настенными светильниками и гирляндой на стене, к которой цеплялись фотографии. Было понятно, что если мама будет долго стоять у входа и молчать, даже не скажет «доброе утро», значит, с самого утра все пойдет наперекосяк.
Арсений обернулся, подровнял простынь и направился к зеркалу, чтобы расчесаться. Мама стояла в дверях, уже полностью готовая ехать в офис: красивый черный костюм, бежевые лакированные лодочки, укладка — вся с иголочки. Она внимательным взглядом прошлась по каждому уголку комнаты и остановилась на той самой перегородке, на которой валялись учебники.
— Сенечка, я сколько раз просила не устраивать из твоей комнаты балаган, — она недовольно цокнула. — Я приду поздно, борщ в холодильнике, будь добр, позвони дяде Стасу, скажи, что завтра мы ждем его на ужин.
Попов взглянул через зеркало на маму, злостно фыркнул, но попытался сдержаться, чтобы не нарваться на конфликт.
— У меня здесь чисто, а учебники я просто в рюкзак не успел кинуть, — голоса практически не было слышно, он говорил тихо, насколько мог. — Почему ты не предупреждаешь заранее, что он приедет? Я так понимаю, если я звоню, то я должен завтра обязательно быть? И я вообще просил себя так не называть, — он слегка повысил тон.
Раздался телефонный звонок, но почему-то никто не отреагировал.
— Это еще что за упреки? — женщина грозно повела бровью. — Я не должна перед тобой отчитываться, и мы с тобой обсуждали, что десятого января мы свяжемся с дядей Стасом. Я не понимаю, что за претензии, у тебя разве есть какие-то планы?
Арсений взял рюкзак, зашел на балкон, взял со стола тетрадки, пенал, с перегородки сгреб учебники: все это расположил на кровати.
— Нет, мам, никаких упреков и никаких претензий. Я позвоню, — он устало выдохнул и пошел в ванную. На половине пути его остановили.
— Будь умничкой, Сенечка, — мама поцеловала его в щеку, лишь слегка коснувшись губами, покрытыми алой помадой, и направилась в прихожую. — На столе ланч-бокс, не забудь. Пока-пока.
Господи, какой же кошмар.
Парень подошел к раковине, достал из шкафчика зубную щетку, умылся.
На Арсения из зеркала смотрел замученный мальчик.