Глава VIII
Вечером, возвращаясь домой, едва успев на последний автобус, я сидела и думала, смотря на пробегающие мимо дома и вывески, ощущая, как трясутся под стуком колес гудящие ноги и спина, напряженно выпрямившаяся и не смевшая ни разу наклониться к сиденью. В наушниках играла музыка, меланхоличная мелодия заливала уши тоской и чувством вины. Я не должна так поступать с Машей, думала я, она ничего плохого лично мне не сделала. Просто это... ревность? Какое унизительное чувство. Я сжала в руках лямки сумки и нахмурилась. И рассердилась я вовсе не из-за Маши, не из-за того, что Адама придется с ней делить. Я рассердилась из-за... Когда тебе человек нравится, подразумевая в последнем слове именно за человеческие качества, как друга, ты не против поделить эту любовь к человеку со всеми, кто его так же любит. И это такое светлое и прекрасное чувство – любить человека. Не Адама, который относится ко мне чутко и нежно, любить не его шикарную спину, но немного сутулую из-за прожитого горя, любить не его руки, голос, холодное, грациозное выражение лица, его статный нос чуть с горбинкой, но такой величавый и привлекательный... Любить Адама, его душу за его душу. Светлым чувством хочется делиться, а с этим, который ощущается в самой глотке, в самом сердце как тромб, в голове пульсирующей болью, с этим хочется умереть и быть закопанной глубоко-глубоко, у самого ядра земли и исчезнуть. Ревность всегда ощущалась мне как чувство грязное, развратное, эгоистичное, коей я всегда стараюсь не быть, а ощущать её сейчас было непосильным испытанием. Ведь, когда ревнуешь, привязываешь человека к себе, делаешься зависимым от него, нарекаешь его своей собственностью. Связываешься с ним не только душой, но и плотью. А я хотела бы быть чьей-то? Его? мужчины? Никогда. Вот, например, я – мамина дочка. Мама всегда говорила, что я её дочь. Особенно выделяя мою принадлежность ей. А если я её, значит и слушать я должна её. Но мама часто говорила мне делать то, отчего в последствии я страдала. Например, простить того мальчика, что смеялся надо мной каждый раз в школе, не ругаться с папой, молчать и не говорить больше на изнуряющую и раздражающую её тему. Всё это приходилось делать, ведь, если ослушаюсь – я больше не самая лучшая дочь, я уже не красавица и не умница, а так, просто, неблагодарная, эгоистичная дочь, затюканное растение, что живет на всё готовеньком и даже «спасибо» родителям не скажет за то, что у неё есть всё и даже больше для хорошей жизни. Уже и оценки у меня плохие, и что все накопленные деньги мне на квартиру они потратят на что-то действительно нужное. Всё это убивало во мне меня... что-то твёрдое в миг становилось рыхлым внутри. Это как знать состав продукта, быть уверенным в его качестве, ведь покупаешь его с самого детства, но тут тебе говорят, что этот продукт совсем не тот, и что состав уже не тот. И, покупая этот продукт ещё раз, ты и сама начинаешь чувствовать какой-то инородный привкус, и что в составе не этот ингредиент писали раньше. Начинаешь сомневаться в том, что я – это действительно я? Правда ли я такая? А какая я настоящая? Та, которую мама отмечает в хорошем настроении или в плохом? Стоит только убедиться и привыкнуть к тому, что надо быть доброй, милой, помогающей и всецело любящей, не жалеть себя ради других, ведь я же не хочу быть эгоисткой, как вдруг мама, заметив моё состояние, а скорее заметив себя во мне, тут же восклицает: «Ты должна быть у себя на первом месте и любить в первую очередь себя!». И стоит начать думать о себе, прийти уставшей после школы и не помыть оставленную родителями с обеда посуду, а залечь на кровать и уткнуться в чтение даже не раздевшись, как мама после работы приходит, врывается в комнату и возмущенно говорит: «Ты пришла домой раньше нас, неужели тебе было так сложно помыть посуду и приготовить ужин!?». И тут же с этой возмущенной балладой она проговаривает о том, что все дочки у других справляются, что они самые лучшие, а я – зажравшийся ребенок, что не сдам я ЕГЭ из-за своего телефона, не поступлю в университет и останусь бедной несчастной Софией.
Вот что для меня значит быть чьей-то – вечная погоня за одобрением. Вечный страх, что когда-то ты уже не будешь хорошей и любимой. Я не хочу привязывать себя к кому-то. Хочу быть свободной, летать как стрекоза или калибри, но может даже могучим орлом в небе, ощутимо мощно раскинув крылья, омывающиеся потоком холодного свежего воздуха. Может дикой лошадью, скачущей по бескрайнему полю. И ты скачешь, скачешь, стуча копытами, стремглав разрубая не только ветер пополам, но целое пространство. Всё вокруг тебя превращается в сплошной мазок темной краски, и ты всё скачешь, легко дышишь и, может, тебя пробьет на слезу, но она тут же улетит вместе с разрубленным ветром... И хочется не зависеть от всего, что есть вокруг: от людей, от эмоций, от денег, от рутины, от планирования дня, от планирования сколько раз на неделе приготовить поесть, чтоб было разнообразие, и чтоб не так часто готовить можно было, от оценок, от мнений, от эмоций и чувств... Но не зависеть от этого значит умереть, но умирать страшно. Правда, это чувство умирать вдруг ёкнуло как-то знакомо в груди. Словно мелодия песни, которую будто бы знаешь, слышала где-то, но вроде и нет, и даже название будто вот уже припоминаешь, но на языке крутится что-то пустое, лишь щекочущее память.
Сойдя на своей остановке, я пошла вдоль дороги, вдыхая белый воздух. Белым он был то ли из-за тумана, то ли из-за смога – не ясно. Мой дом стоял вряд с другими домами, обшитыми, выкрашенными в яркие цвета, чтобы каждый, посмотрев, сказал или подумал: «Ну, новостройка!». Территория ограждена забором, у входа в неё стояли ворота, необходимо было приложить магнит, чтобы они открылись. Детская большая площадка пустовала: время уже приближалось к одиннадцати вечера. Поднялась на шестой этаж и завалилась в квартиру с уставшим вздохом. Осталось только умыться и сразу лечь спать, но мне очень хотелось поесть, поэтому я пошла на кухню, даже не переодевшись, и согрела себе еды. Сегодня на ужин у меня были макароны с сосисками. Поставила на стол горячую тарелку, достала из холодильника плитку шоколада, чудом оставшуюся целехонькой, ведь я могла её съесть всю ещё вчера, после первой плитки, но посчитала, что это будет много. И, как только чай, поздний ужин, десерт были на столе, и не заметила, как всё съела. Конечно, я ловила себя на мысли, что, может, две дольки шоколада будет достаточно? Но вот и упаковка лежала пустой, тарелка стояла пустой, и чай, который доливала раза два, тоже был выпит полностью. Живот заболел от съеденного: я слишком много съела сегодня ночью, и завтра проснусь разбитой, опухшей, совсем никакой. Ещё нужно переодеться, помыться, уснуть... И пойти завтра в университет, потом снова на работу, поработать завтра, в пятницу, в субботу пойти после пар на встречу, и в воскресенье отработать полную смену. «Что же это со мной? – подумала я, - Такая грустная и меланхоличная... Наверное, это всё песни, которые я слушала в автобусе». Печаль одолела меня, села на плечи, отчего я неестественно криво согнулась над столом, в каком-то гипнозе сидя и читая манхву. Уже пора спать, завтра рано вставать, но палец так и листал, уставшие глаза так и бегали по картинкам и диалогам, и двинуться с места было не то, чтобы сложно, совсем невозможно, словно ноги, спина, рука, держащая голову, окаменели. Я была статуей, листающей ленту комикса.
Так продолжалось до полпервого. Меня словно током ударило: тут же вскочила в ужасе от количества времени, потраченного впустую! С трудом помыла посуду, кое-как помыла голову, переоделась, умылась... И с тяжестью, утомленная сегодняшним днем, я повалилась на кровать и не заметила, как погрузилась в сон... Совсем позабыв о том, что нужно поставить будильник на завтра.
Проснулась от звонка Адама. Я, ещё сонная, взяла трубку, тут же прикрыв глаза, и намеревалась провалиться в сон ещё раз. Такой сладкий, умиротворенный и манящий.
- Софи, доброе утро, - уловила взволнованный баритон Адама, - всё хорошо? – первым делом он спросил о моем самочувствии.
- Привет, - уже уселась на кровать, потирая глаза. На другой стороне услышала смешок. Его позабавил мой сонный хриплый голос? – Да.
Какая-то сила толкнула меня в спину: я вдруг выпрямилась и взглянула на время один раз, не поверив, взглянула второй раз и ахнула.
- Ой, я проспала! – отчаянно провозгласила, уже вскакивая с места. – На эту пару я уже не успею, приду ко второй!
- Хорошо, буду ждать тебя, - спокойно ответил Адам. Будто мне вовсе не о чем волноваться, будто он дождется меня, даже если приду к вечеру.
Я впопыхах собрала переднюю часть волос в хвост, причесала челку, после того, как побегала по дому, как угорелая, с бигудями на ней. Подкрашиваться времени не было, придется идти без косметики. Надела первое, что было в шкафу, но именно то, что носила вчера. Совсем неважно, что я надела, как уложила чёлку, волосы, что топорщились в разные стороны. Я не чувствовала себя красивой. Когда этого чувства нет, мне было легче пустить всё на самотек. Этакий неловкий шаг к принятию себя – это принять, что можно выглядеть сегодня плохо. Хоть и печаль накрывала меня плащом, выходя из дома, в дождь! На улице вдобавок дождь, а я позабыла взять зонт! Пускай, хуже уже не станет. Волосы завились от влаги, чёлка взмокла, можно было позабыть о работе бигуди с утра, которая усердно укладывала волосы у лица. И пальто промокло, и еду забыла взять с собой. Придется потратить сегодня деньги в кафе и в магазине перед работой. Благо остановка стояла с крышей, я могла спрятаться ненадолго от моросящего дождя, потом забежать в почти набитый битком автобус, с трудом доехать и бежать в университет. Лямка сумки сползала с пальто, ноги перебирались быстро, я написала Адаму: «Скро будк». И ринулась дальше. Пять минут бежала с небольшими перерывами, уже попрощалась с чистым подолом пальто и отворотами брюк: шлёпая по грязи в кожаных ботиночках, можно было испачкать и колени, и локти, если вдруг навернешься на повороте. Вся вспотела, шоппер всё падал и падал, и ощущалось, как лямка топа тоже намеревается сбежать с плеча. Я вскинула руку – лямка поднялась на место. И вот, на горизонте виднелся университет. Ловко повернулась ко входу и на минуту замедлилась. Была перемена, я успела вовремя ко второй паре.
У дверей стоял Адам. Он стоял с зонтом и как только увидел меня, тут же побежал на встречу.
- Успела, - констатировал он и едва улыбнулся.
- Спасибо, что позвонил, иначе я бы всё проспала, - делая перерывы между слов, чтобы отдышаться, я говорила и поправляла несчастные волосы у лица. Как же я возненавидела чёлку сегодня!
- Ты вся промокла, пойдем скорее, - он слегка коснулся моего локтя, но тут же убрал руку и лишь указал на двери, приглашая меня неспешно пойти. – Ты так торопилась, что забыла зонт? – он вновь едва заметно улыбнулся, пока я как бык жадно вдыхала воздух, чувствуя, как лицо загорелось и пот подступил на лбу и над губами крупными каплями, - Тебе не стоило так торопиться... А если простынешь? Не хватало, чтобы ты на пару с Мартой слегла с болезнью...
Его слова не походили на ворчание, на контролирующего и всеопекающего человека. Его слова имели толк и резон, чтобы быть озвучены. Я бормотала утверждающе, кивала и смеялась, вытирая мокрым рукавом пальто влажные усики. Адам был по-настоящему хорошим человеком. Даже его забота не отягощала. Она лишь придавала легкость, хотелось смеяться и любовно улыбаться. Маша встречалась с потрясающим человеком, даже идеальным... Пугающе идеальным.
Когда мы уселись за парту в ожидании пары, Адам фотографировал конспект предыдущей лекции и скинул мне. Он обычно не пишет ничего. Как только проходят гуманитарные предметы и начинается какая-нибудь высшая математика, его разгильдяйство испаряется, интерес в глазах его просыпается, он даже сидеть начинает по-другому, как-то вовлеченно. И что он делает на философском? Это не его стезя, видно невооруженным взглядом. Первой парой сегодня поставили античную философию. Адам мало того, что просидел, так ещё всё записал, зная, что я люблю почти все предметы, кроме высшей математики, и очень ответственно отношусь к учёбе. И его подчерк был разборчивее в записях, хотя обычно с трудом можно было разобрать, что он там калякает, делая вид, что ужасно интересуется майевтикой и эпикурами.
- Почему ты поступил на философию? – я задала ему вопрос, припоминая его ответ.
- Как только появится возможность сменить направление, я ей воспользуюсь, - Адам повторил это с той же легкостью, с какой проговорил в прошлый раз.
- Время пока не расставила всё на свои места? – я улыбнулась и посмотрела на него. Взгляд его сменился, в нём можно было уловить беспокойство. Такое беспокойство обычно ловко скрывается в недоумении или удивлении. Он оглядел меня этим взглядом, словно знал что-то, знал мою душу, самое страшное... то самое неуловимое воспоминание, о котором я задумываюсь, но тут же забываю.
- Да, - он кивнул, переключив внимание на тетрадь.
Твердое «да», жесткое, как удар стали о сталь. Адам отстранился, резко охладел, а может ему просто стало вдруг от чего-то неловко.
- Хорошо, - постаралась ответить так же твердо и холодно, но голос пропал, поэтому пришлось проговорить шепотом.
Далее мы молчали. Сидеть сейчас с ним было подобно тому, как в детстве в деревне у бабушки сидеть на крыльце в ясный летний день и рисовать вместе с подружкой, думая о великой детской мечте. И вы делитесь ею, рисунками, чувствуя, как этот мир зовет вас, как тянет за руку во что-то большое и разнообразное. И та легкость в словах, в безвозмездной, наивной любви друг к другу рождает что-то неясное, но это не алмаз, не бутон наикрасивейшего цветка, нет... Это что-то меняющееся, переливающееся, нежное и теплое. Может, так и ощущается дружба? Может, я этой любовью к Адаму способна поделиться с Машей? Будет ли мне больно? Но, тут же родился вопрос: за его счастье будет больно? Я совсем запуталась в своих чувствах. Был бы от него прямой намёк! Он приглашал меня в гости, мне вспомнилось. Он сказал, что его предложение всё ещё в силе. Он сказал мне сегодня утром, что будет ждать меня. Это ли намёк? Это ли то самое выражение романтической любви? Или это выражение понимания, дружбы и его доброго характера? Мне так хотелось спросить у него напрямую: «Что ты чувствуешь ко мне?» - вот так взять и выпалить громко, четко, даже с некоторой агрессией. Желательно под дождем, чтоб было драматично. Желательно, чтоб я стояла без зонта, вся заплаканная, чтоб тушь стекала по щекам вместе со слезами. А может, зажать его у стены и спросить, близко нависая к нему телом, лицом, с уверенным взглядом и вдобавок нахмуриться. А потом он меня... поцелует, обнимет и сам прижмет к стене, и сделает это так чувственно, от чего ноги подкосятся, дыхание затаится, а сердце будет бешено стучать в унисон с его сердцебиением. И никакая Маша уже не нужна, никакая встреча с Леонидом не заменит эти сладостные минуты.
Я вздрогнула от легкого касания его руки. Вмиг выпрямилась и посмотрела на Адама, но в голове лишь то, как он меня целует, как нежно прижимает к себе в теплых объятиях. Краска тут же нахлынула к щекам, и я опустила взгляд.
- Что, что такое? – бормотала шепотом, стреляя глазами куда попало. Адам же не читает мысли? Надеюсь, он их не читает!
- Спать хочешь? – спросил он нежным шепотом. – Ты носом клюешь.
- Спать? – переспросила я, случайно воскликнув. – Нет, ну, если только совсем немного.
- Работаешь всегда допоздна? - он подпёр голову кулаком и вглядывался в меня. Я кивнула, по-прежнему ощущая давление и неудобство за развратные мысли, - Ты такая молодец, Софи, - мои брови в изумлении поднялись. Что это на него нашло? – И учишься, и работаешь. Тяжело, наверное, всё совмещать.
- Есть момент, - согласилась я с нервозной дрожью в голосе.
Его шепот грел уши и тело, будь я тополиным пухом сейчас, давно бы сгорела, и от меня совсем бы ничего не осталось. Будь я мороженым – давно бы растаяла, но мне мороженым и быть не нужно было сейчас. Я хорошо справляюсь с его ролью и в человеческом обличии. Господи, это я себя привязала к нему. Добровольно, с широкой улыбкой и горящим желанием сделаться его. И, может, с активной стороной протеста в душе своей не то, чтобы не согласна, я нагло закрываю уши, глаза и расплываюсь в сладостной мелодии голоса Адама, творения Божьего, но тревожно воспринимаю всё его внимание ко мне, словно любить меня – это что-то неправильное. В библейской истории я не то, чтобы не его Ева, я даже не яблоко и не змея. Я могу быть кустиком в саду, червячком. Лишь млеть и грезить о нём, возносить его, бояться его взора как божьего рока, бояться его доброго внимания, будто согрешу, если позволю себе наслаждаться им, вот на что только имею право.