Эпилог
Со стороны спокойно волнующегося моря дул приятный прохладный ветерок, рождая на моём лице радостную улыбку. Дома сейчас мороз и метель, а у нас плюсовая температура и тёплый бриз, подогретый лучами угасавшего солнца.
Морские волны резво подгоняли к белому песку бурлящую пену, оставляя погреться...подождать своего возвращения.
Последние лучики солнца светили прямо на Грушевского, который пытался справиться с каким-то отчётом, но у него это получалось туго. Он был на грани. Мне казалось, что ноутбук может последовать за волной в любую минуту, уплывая в разогретое море.
Он был неукротим в своём стремлении обеспечить нам безбедную жизнь, но не замечал, как угасают во мне подожжённые огоньки, которые мы ещё месяц назад вместе подожгли.
Прошёл лишь месяц с счастливого Нового года. Целую ночь тогда мы не расставались, греясь в объятиях друг друга, а потом он перегорел. Остыл. Не было в этом Валере прежнего взгляда, который загорался при виде меня, и слов нежных от него я больше не слышала.
Поправив на плече лямку топика, я опять кинула на него внимательный взгляд, убедившись – не смотрит.
Загорелое лицо, выделялось лишь пухлыми розовыми губами, которые сейчас двигались, наверное, нашёптывая моему программисту великие формулы для быстрого подсчёта, а может быть он уже не мой программист.
Не знала, что я могу быть ревнивой, но в последнее время я стала ловить себя на таких мыслях. Складывалось впечатление, что мне изменяют. Нет, не с девушкой. Какая там девушка, он же сутками на складе пропадает! С Филом или...
Я не знаю. Я ценила в своём мужчине целеустремлённость, но не могла представить, что она может быть аморальной.
Обидно было, что мы всё уже рассказали мамам и они за нас очень рады, даже больше, чем мы сами за себя. Если придётся расстаться...
Отвернулась от Грушевского, силясь с собой. Этот разговор неизбежен, если мне нужны эти отношения.
- Валер, может забронируем билеты на завтра и улетим домой? – чему-то я всё же научилась от Грушевского. Начинала из далека, чтоб не обострять, да и ссориться не хотелось. Мне нужно было не расставание, а обычный разговор.
С Нового года я много ему не сказала. Валера тоже не стремился заговорить со мной на эту тему. Короткие отписки типа: <Как дела? Что делала сегодня? Люблю тебя> - устала читать сообщения и выслушивать от Фила про то, как Грушевский засыпает в складе я тоже устала.
Не нужна мне такая безбедная жизнь, где я видеть его не буду.
Краем уха уловила, что шуршание клавиш прекратилось, оставляя место лишь шуму прибоя. Наконец он обратил на меня свое драгоценное внимание.
Три дня уже торчим тут, а я чувствую себя только кухаркой и ни в коем случае не любимой девушкой.
- Что-то не так? – услышала тревожный голос сбоку, сидя в плетёном ветками кресле-качалке. Чего это он так заволновался, я ещё ничего такого не сказала.
Подогнув ноги под себя, я откинула голову назад, а через секунду повернула её, чтоб посмотреть на Валеру, наконец сосредоточенного полностью на мне.
- Получается? – нахмуриваясь спросила я его, наблюдая за уставшим видом молодого человека.
- Почти закончил. Филу скину – проверит, и могу быть свободен. Ты не замёрзла? – его голос не переставал варьировать между тревожным и ласковым, обозначая, что работа ему важна, но я важнее.
- Мы три дня молчим...молчим месяц. Мы не разговаривали после Нового года, особенно откидывали тему отношений – дрожа от накатывающего волнения, я поёжилась, вдавливаясь спиной в кресло.
Грушевский протяжно и устало выдохнул, потирая лицо огромной ладонью. Он сейчас устал, а я нагружаю его своими тупыми мыслями.
- Валер, мы можем поговорить позже. Если ты занят... - не успела я договорить, как Валера отставил ноутбук в сторону и направился ко мне, уверенно пересекая, разделяющее нас расстояние.
Жадно вцепилась глазами в манящее тело, которое совсем не испортил недавний загар. Рельефный живот умело играл своими мышцами, а чёрные шорты так же устало висели чуть ниже пояса, оставляя волю воображению.
Крепкие ручищи подняли меня вверх, а позже я оказалась на том же самом месте, но уже сидя на Грушевском, горячем от солнца, которое падало на него, пока он составлял свои отсчёты.
- Я тоже хотел поговорить – уныло начал он, касаясь своим подбородком моего плеча, выдыхая.
- Говори – сильные мужские руки окольцевали меня по талии, а я тут же сложила свои руки поверх его, показывая, что для меня это всё не просто так.
- Даш... Помнишь я как-то сказал тебе, что в школе задирал тебя не просто так? – начал Грушевский вновь из далека, причём настолько далекого прошлого, что я не сразу поняла о теме разговора.
- Помню – вспомнила я случай на улице возле полицейского участка.
- Я не всё рассказал. Ты на выпускном с Пашкой из параллели танцевала, помнишь? – уже не про такое далёкое прошлое начал рассказывать Грушевский.
- Конечно. Ты же его тогда так раскрасил, что синяки на нём три недели держались – нахмурилась, думая к чему бы мог привести нас этот разговор.
- Так вот... Я с самого лагеря кроме тебя никого не видел. Пашку тогда ударил потому, что он тебя лапал, а был предупреждён неоднократно, что к тебе подходить нельзя – закусив зубами кожу на шее, он тут же поцеловал место укуса.
Так вот почему Пашка со мной месяц тогда не разговаривал, и смотрел, как волчонок. Оказывается, ревнивый Грушевский и раньше заявлял на меня свои права.
- Я знаю... - улыбаясь призналась я, смотря на заходящее за горизонт солнце. – Это же твои любовные записки были в лагере каждый год? – в глазах возникли неровно вырванные из тетрадей листочки с пылкими признаниями.
За спиной послышался нежный смешок. Теплотой воспоминаний накрыло нас, как бризом. Только недавно я поняла кто был поклонником, посылающим тайные признания.
- Писал не я. Я никогда не был мастером в любовных делах, за то Шевчук... - растянул он фамилию друга, а я рассмеялась, представляя картину происходящего.
Грушевский стоял над душой, а Шевчук строчил мне любовные послания, готова поспорить, что он не знал, кому именно они посвящаются, иначе не написал бы такое.
- Он с восьмого класса писал признания в любви тебе от меня – каялся Валера, продолжая смешить меня и наслаждаться моим красным лицом.
- Помнишь тебя в девятом классе кто-то в тренерской запер?
- Хочешь сказать, что ты тогда соврала, что мимо проходила и кто стул поставил не видела? – почти смеясь спросил он.
- Сам виноват! Ты меня тогда не замечал – повернула голову к нему, чтоб увидеть его ошарашенное лицо.
- В девятом? – не понимая спросил он.
- С пятого класса – дала ему почву для размышлений, с нежностью вспоминая своё влюблённое детство. – Сначала думала, что пройдёт, а сейчас сижу с тобой тут и обнимаюсь. В девятом классе тебя возненавидела, всё же подростковый возраст был для меня непростым периодом. Я ждала тебя из армии, Грушевский, пусть до сих пор боялась в этом признаться – грустно вспомнила про себя, что два месяца назад его со мной не было и сердце защемило.
- А я о тебе думал. Боялся, что вернусь, а у тебя другой. Я бы ему ноги оторвал, честное слово – он прижал меня крепче к себе, утыкаясь носом в шею.
Она мысль о том, что на месте Валеры сейчас мог быть кто-то другой была противна. Ткнулась носом в непослушные короткие волосы, зарываясь в них от навязчивых мыслей. Ни с кем, кроме него я себя не представляла.
- Даш, прости меня, что раньше не заговорил с тобой об этом, просто... Я был уверен, что не нужен тебе, а после твоего признания решил, что, если начну этот разговор – ты уйдёшь – печальный шепот сначала передавал мне его грусть, а потом я улыбнулась.
Приятно быть человеком, которого боятся потерять, особенно, если боится потерять любимый человек. Я не смогу больше без него. Ногтями вцеплюсь и держать буду, но не отпущу. Он мой.
- Я думаю, что ты будешь хорошей мамой...и женой – зачем-то сказал Грушевский, выбираясь из уютного кокона, в котором были переплетены наши головы.
Мамой?
- Я много представлял, как приду в наш дом после работы, а на меня с порога налетят наши дети, ты выйдешь уже потом в кухонном фартуке и устало улыбнёшься – теряясь в его глазах, я путала обрывки фраз.
Наш дом, наши дети. Как быстро для этого человека появилось столько общего со мной. Этого ещё не было, да и казалось всё далёким будущим, только когда в этом признавался Грушевский появлялось чувство, что мы уже живём вместе, что у нас есть дети, а сейчас мы вырвали у жизни несколько минут друг на друга и сидим на берегу моря, наслаждаясь любимыми чертами.
Море уносило всё, что было недосказано, а солнце скрывало секреты...секреты, которые мы рассказали друг другу.
Если смотреть на всю жизнь с этого кресла рядом с Грушевским, то она выглядела, как этот розовый закат – лёгкой и воздушной. Если мы будем вдвоём нам всё будет казаться не таким мрачным. Я уверена.
Я люблю его, а он любит меня, значит другие проблемы мы преодолеем. По-другому быть не может.
Я не позволю чему-то вчерашнему испортить сегодняшний день. 02.02.22