1 глава
С каких пор я перестала ждать Новой год? С последней ёлки в детском саду, когда Валерка <три зуба> порвал мне платье потому, что я лучше его рассказала стих? Я ему тогда так долбанула, что его третий зуб благополучно перекочевал из его рта на пол...ух, и кровищи было. Мама его тогда знатно наказала за меня, хорошая женщина у него мама, чего не скажешь про трёхзубчика.
Или может после ёлки в четвёртом классе? Мама тогда накрутила мне кудряшки, которые так успешно опадали мне на плечики и даже разрешила подкрасить губы блеском, мне так хотелось удивить Пашку из параллели. И вот, когда он подошёл ко мне, чтоб встать со мной в хоровод Валерка где-то взял чёрную гуашь и прыснул ей на меня. От белого платья чёрные пятна так и не отошли, а жаль, оно мне так нравилось.
А может быть я переставала любить Новый год после девятого класса? Тогда я в который раз ждала от Валерки какого-нибудь закидона, но вот уже было три часа дня, а он всё ещё ничего не сделал...
<Три года назад. Новый год.>
Мы с Викой выходили из школы, предвкушая вкус зимних каникул, которые были необходимы, как глоток свежего воздуха, с этими экзаменами никаких сил не было. Неужели Валерка вырос и в этот Новый год устроит мне передышку?
В своих кругах он теперь <Граф>, не тот Валерка <три зуба> или <Валерка-табакерка> потому, что в восьмом классе Валера стал резко взрослеть, как многие наши мальчишки, и табачным запахом от него пасло за три версты. Спутался с плохой компанией и в этих кругах прозвали его <Графом>, как Богом им восхищаются. Фу! Было бы кем!
В восьмом классе он срезал мне волосы, прямо на новогодней ёлке. Мы с девчонками тогда танцевали, прыгали, смеялись и наслаждались праздничным настроением, а также началом каникул, которые все так ждали. Во время очередной песни Валерка подбежал ко мне, схватил за волосы и сделал мне каре.
Как же я плакала тогда, но в этот Новый год я была начеку. Он портил мой Новый год с самого детского сада, а сегодня я не хотела в очередной раз быть дурой.
Граф и его шайка стояли на крыльце около школы и как в очередной из дней приставали ко всем, чтоб поднять себе настроение. Неужели нет других развлечений, кроме этого?!
- Ха-ха, смотри, Граф! Кто это у нас?! – расхохотался Шевчук, подбирая пальцами свой нелепый чубчик на голове, который упрямо падал ему на левый глаз, создавая впечатление хохолка у петуха.
Граф повернулся на голос друга и остановил свой взгляд на мне, щурясь, как делал это всегда, чтоб напугать. Короткая стрижка с выбритыми висками выглядела устрашающей, да сам Валерка значительно раздался в размерах с восьмого класса, если быть честной.
Не понимаю, как ему не холодно зимой без шапки? Я думаю, тётя Ира не отпустила бы его без шапки, а значит снял...вот и всыплет она тебе, если узнает!
- Соколова! А ты чего мимо проходишь и не здороваешься? – надсмехаясь протянул слащавым голоском Валерка, потягиваясь на перилах уличной лестницы.
- Пошёл к чёрту – только и успела сказать я, после чего почувствовала обманчивую лёгкость в спине и слишком поздно поняла, что не чувствую своего рюкзака.
Резко обернувшись я наткнулась глазами на Шевчука с моим рюкзаком в руке, которую он поднимал вверх и хохотал, как безумец. Вот дурак! Ну почему же Валерку все так слушаются, неужели не видят какой он бессердечный?
- Верни портфель, Шевчук! – выкрикнула я и пошла к нему.
- А ты заслужи. Серёга, кинь его мне – попросил друга Граф и мой рюкзак сразу же оказался у него в руке, а глаза зацепились за меня.
Рот растянулся в подлой улыбке, которая мне нравилась меньше всех улыбок Грушевского. Не умел он улыбаться честно, искренне. Не человек, а чудовище. Ненавижу!
- Что тебе, Грушевский?! – возмущённо спросила я, хмурясь от боли в голове.
Граф поиграл бровями, перекинул губы с одной стороны на другую, мерно вздохнул, смотря при этом на меня, а потом хищно улыбнулся.
- Соколова, а поцелуй меня – грубо бросил он, смотря на меня.
Тело передёрнуло от его слов. Поцеловать Грушевского? Да я скорее горло себе перегрызу, чем поцелую Валеру.
Внутри закипела ненависть ещё сильнее той, что я пытала к нему до этого. Ноги уверенно направились к нему, намереваясь отобрать свои вещи. Не дождётся! Пусть сам себя целует!
- Это не смешно, Грушевский! – подошла я к нему и потянулась за рюкзаком, который он поднимал всё выше своей рукой.
Вот почему девочки начинают взрослеть быстрее мальчиков, а они всё равно каким-то образом становятся выше нас?
Конечно, Валерка был, как столб фонарный, если выражаться образно, а если на самом деле, то по школьному медосмотру оказался 184 сантиметра, конечно мне со своим 161 до него, как до Солнца. Только не это... Я же не сравнила Грушевского с Солнцем?
Налетев на него, как фурия, я подпрыгнула и зацепилась за ручку портфеля, начиная тянуть её на себя. Ничего не происходило. Было слишком тихо...слишком странно.
Я посмотрела на Валеру и остановила свои попытки забрать у него свой портфель. Он не моргая смотрел на меня, словно я самый желанный бутерброд для голодного школьника, хотя я бы сейчас тоже не отказалась от бутерброда. За месяц только пять килограмм скинула.
- А когда, если не сегодня шутки шутить? – нагло спросил Грушевский и подался вперёд, опуская руку с портфелем вниз.
- Грушевский...! – взвизгнула я, но больше ничего вымолвить не успела.
Жёсткие губы Грушевского мазнули по моим губам, оставляя на них что-то мокрое и совсем неприятное. Резкий запах сигарет оставил в носу неприятное горькое послевкусие, как сам Грушевский...такой же горький и мерзкий одновременно.
Толкнув мерзавца в грудь, я сделала шаг назад и накрыла губы холодной ладонью, вместе с тем, прикрывая румяные щёки от стыда.
Не шло в голову. Это же видела не она я... Все здесь были свидетелями этого ужасного зрелища. А если узнает мама? Даже представить боюсь, как она отреагирует. Чтоб тебя, Валерка-табакерка...!
Граф же внимательно смотрел на меня, стоя с моим рюкзаком в руке. Так, как сейчас он не смотрел на меня никогда до этого. Сейчас нет в нём привычной издёвки и наглости, наперевес с самомнением, даже наоборот, сейчас он смотрит так, будто впервые меня увидел.
Наверняка тоже в шоке, но зачем тогда поцеловал?!
- Ооо! Граф! Ты посмотри, как ей понравилось! – взревел Шевчук, приглашая тем самым больше публики, которая бы так же охотно, как Грушевский и его компания насладились бы моим позором.
Я с непониманием смотрела на Графа. Зачем он так поступил? Зачем унижает меня каждый год? Что с ним не так?
На глаза накатились слёзы, а я пыталась начать хотя бы частично мыслить, как поступить дальше, только мысли мои прерывались громким и диким хохотом ребят со стороны.
- Грушевский, ты...ты...придурок... - пролепетала я одними губами, багровее от его взгляда.
- Забирай – проговорил грубым голосом Валерка и протянул мне руку, на которой висел мой портфель.
Яростным движением я стянула с его руки свой рюкзак и сбежала по лестнице, суматошно ища глазами выход, но видела только толпу людей, которые смеялись именно надо мной.
Знала я, что Грушевского оправдают. Он всегда был любимчиком у всех. Душа компаний и главный весельчак во все времена, вот только я его ненавидела...ненавидела всем сердцем, так, что задушить хотелось.
<Наше время>
Да... Этот случай тогда месяц крутили, как заезженную пластинку, которая постоянно отматывалась назад, повторяя недавний эпизод, а по истечению месяца все благополучно забыли об этом словно и не было ничего.
Весь этот месяц Граф со своей компашкой жизни мне не давали. Один раз додумались мне мышь в рюкзак подкинуть, а кто-то вообще, пока мы были на физкультуре насыпал мне в сапоги гвоздики, которые сразу же нашли своё пристанище у меня в стопах.
Больно ужасно, и не менее унизительно.
С тех пор Новый год у меня ассоциировался с пятницей 13, когда стоит на каждом шагу искать подвох, заглядывать за угол, чтоб оттуда ненароком не выскочила машина, или прятаться от Валерки, который никогда не забывал про этот день.
Для него Новый год проходил куда веселее, хотя бы потому, что его развлекала я своими слезами. За это дружки его уважали, а девочки находили очередной повод, чтоб сблизится с ним, основываясь на взаимной ненависти ко мне, но Грушевский никогда не задерживал их надолго, да и за ручки ходить было совсем не для него.
Только вот над ними он не издевался. Не изменял себе даже в этом. Игрушкой для битья была исключительно моя хиленькая кандидатура. Хиленькая потому, что после каждого его такого выпада мне приходилось слишком долго восстанавливаться.
В одиннадцатом классе на Новый год Грушевский разбил лицо тому самому Пашке из параллели, который наконец пригласил меня на танец. Я так долго ждала от него первого шага и вот, дождалась.
Всё было так красиво. Дискотека, танцы, песни, смех, и я даже подумала, что в этом году Валерка ничего нового не вывернет, но очень сильно ошибалась на его счёт.
Во время медленного и последнего танца в нашей программе Пашка наконец подошёл ко мне и пригласил потанцевать, на что я с радостью согласилась.
Мне тогда казалось, что моё сердце вырвется из груди, да и сама я тряслась страшно потому, что нравился он мне давно и об этом знали все.
Одна его рука легла мне на талию, приятно сглаживая складки платья и одаряя тело таким желанным теплом. Второй рукой он весело подхватил мою руку и игриво глянул в глаза, сближая наши тела так, чтоб я могла чувствовать его дыхание.
Было в этом моменте что-то магнетическое, что-то что подарило мне крылья, пусть и на пару ничтожных секунд, а после этого Паша отлетел от меня на пол, прикрывая лицо рукой.
Как бы я не умоляла тогда Грушевского остановиться ничего не помогло. Он ушёл, когда Пашина белая рубашка окрасилась в красный, но он был жив и даже мог встать самостоятельно.
Граф ему ничего не сломал, хотя я до сих пор помню сколько ярости было в его глазах. Неужели он так меня ненавидит, что готов причинять боль всем, кто мне небезразличен?
Сегодня мой самый страшный кошмар был демобилизован. Целый год я жила спокойно, а как раз под Новый год он возвращается домой. И всё бы ничего, но...
- Ты идёшь с нами, Даша. И это не обсуждается! – восклицала мама, упаковывая подарок для Грушевского и подвязывая его ленточкой.
Мама и тётя Ира были близкими подругами, поэтому, как бы сильно мы с Валерой ненавидели друг друга мы были вынуждены находиться вместе все праздники, а уж Новый год и подавно.
Этот Новый год наши мамы планировали провести именно так: <В кругу своих!> - добавляла свою коронную фразу тётя Ира. Терпеть не могу это фразу. После неё сразу не по себе становится. Кто же тогда лишний? Я или Валера?
- Ой, Дашуля, какая же ты у нас красавица! Валерка будет полным дураком, если не обратит на тебя внимание! – охнула тётя Ира, когда я вышла в коридор, нехотя начиная обуваться.
Вот и заканчивается моя спокойная жизнь. Я так надеюсь, что армия выбила из Грушевского всю дурь, а на её месте наконец обосновался мозг и всё, что ему присуще.
- Даша и ты тоже присмотрись к мальчику! Девушка ты уже взрослая! Парень статный! Ты бы хоть на одну фотографию посмотрела, которую он присылал! Красавчиком стал. Холостяком надолго не задержится – поддакивала мама, строго осматривая мой вытянувшийся свитер красного цвета с оленями и снежинками, они так кстати смотрелись на красной вязаной ткани.
Голубые джинсы обтягивали мои стройные ноги. Не буду хвастаться, но фигура у меня была, действительно, очень видной.
Вряд ли Грушевский изменился так сильно, чтоб я не смогла его узнать, да и зачем мне это? Я не его девушка и мне не придётся искать его на вокзале, чтоб налететь с крепкими объятиями. Хорошо, если Граф не станет мне строить казни хоть на этот вечер.
Есть ли вообще разница каким он стал, если внутри он самый настоящий отбитый на всю голову придурок и я до сих пор его ненавижу. Судьба точно специально издевается надо мной. Почему именно к Новому году?!
- Возьми коробку. Подаришь сама! – строго настояла мама, когда мы уже стояли около вокзала.
Я недовольно приняла из маминых рук коробку и напряглась всем телом. Моя бы воля этот торт впечатался бы ему в морду, да вообще размазала бы по нему всё содержимое коробки, чтоб испортить настроение.
Тётя Ира тряслась, переминаясь с ноги на ногу, постукивая каблучками по асфальту. Ясно было, что волновалась и глазами судорожно водила по верхушке вокзала, под которой висело табло с прилетевшими рейсами. Одна рука мяла другую, переплетая пухлые пальчики, которые совсем не портили морщинки.
Как же она его любит. Хотя он же единственный ребёнок в семье и отца у него нет, возможно поэтому вырос таким отвратительным человеком. Но люди и с отцами вырастают бывает ещё более отвратительными, чем Валера. Он просто меня бесит, но сейчас я должна буду улыбаться, чтоб угодить всем.
Обещаю, если Грушевский не улыбнётся в ответ я больше не буду строить из себя саму любезность и спущу белый флаг, который по-хорошему должен держать Валера.
- Приехали! – с придыханием вымолвила мама Грушевского и схватилась рукой за грудную клетку. На глаза навернулись слёзы.
Всё же так, как ждала она своего сына, его тут не ждал никто. Мама. Что ещё можно сказать? Кроме мамы нас никто нигде ждать не будет также верно и долго, как она. Нет сильнее любви, чем материнская. Остальное так...не серьёзно.
- Ира, не пугай сына сразу! Не плачь! – начала успокаивать мама тётю Иру, поглаживая рукой по спине.
Всё же с этой коробкой в руках я выгляжу так по-дурацки. Ещё и эти шарики на руке! Чёрт! Да я выгляжу, как девушка, которая ждёт парня из армии! А...
Мысленно простонала у себя в голове от абсурдности своего положения. Девчонки, которые ждут своих парней сейчас стоят красивые, с накрученными локонами, накрашенные, как будто эта встреча была самой главной в их жизни, в капроновых колготках и платьицах выше колена.
Вот дуры... Я состроила кислую мину, отворачиваясь от их осуждающего взгляда. Наверняка думали, как я могла прийти на встречу с парнем в ЭТОМ, но ведь я не с парнем тут встречаюсь! Бесит! Зачем я вообще попёрлась сюда?! Ах, да! Мама заставила.
- Идут! Вер, вон он! Видишь! – тётя Ира с мамой стали пробиваться через толпу, а я вздохнула, наблюдая за тем, как все косяком ломанулись встречать демобилизованных солдат.
Сколько слёз и всё из-за чего? Раньше солдат ждали по пять лет, а тут годик отслужили и уже герои, ну надо же!
Может я была слишком строга и пессимистична, но не видела необходимости разводить слёзы. Грушевского я рада была бы не видеть до конца своих дней и ни разу бы об этом не пожалела. Он испортит мне Новый год...уже испортил.
Я устало рухнула на скамейку и поставила коробку с тортом к себе на колени, достав их кармана телефон. Меня Светка уже пятнадцать минут вызванивает, а я на вокзале дурью маюсь!
Набираю номер подруги и прикладываю телефон к уху, параллельно вслушиваясь в гудки.
- Дашка! Я тебе прошлый раз простила, ты решила, что в этот раз тебе так же прокатит?! Я тебя убью, честное слово, убью! – вырвался визг подруги из динамика телефона. Хорошо, что так громко орала, хоть слышно её, на фоне этих вокзальных звуков.
- Свет, прости! У меня просто дела, но через двадцать минут я буду на месте! – почти простонала я в трубку, как от боли. Меня на самом деле дико напрягало, что я постоянно опаздываю на наши встречи. Не всегда же она должна меня ждать! В следующий раз я обязательно приду первой!
- Нет уж! Уже не надо! Никуда я не хочу! До завтра! – гневно протараторила Светка, пыхтя в трубку, как паровоз.
- Ты чего?! Обиделась что ли?! – закатывая глаза спросила подругу.
- Нет. Просто фильм хороший нашла пока собиралась – уже спокойнее давая понять, что я ни при чём.
- Соколова! – радостно позвал меня мужской голос, и я обернулась назад.
Не может быть... Грушевский...?