Любовь имеет привкус виски

Глеб крепко держал меня за руку, пока мы сидели у кабинета узи и я ждала своей очереди. Я не выношу эту процедуру, хотя бы потому, что для этого предназначен ужасный датчик, который я ненавижу чувствовать в себе. А еще, мне просто страшно от того, что я увижу внутри себя, и это заставляет меня волноваться.

Я плохо спала и вообще не успела морально прийти в себя. Внутри так и сидело гнетущее чувство, не дающее мне покоя. Мой разум все еще пытался уговорить сердце на предполагаемый исход событий, и я просто пыталась смотреть на ситуацию как можно более безразлично, но ни черта не получалось. Будто я нахожусь в тумане и все это происходит не со мной.

Зато Глеб молчал и хотя бы не читал мне нотации о моем решении, чего я так боялась. Его просьба еще раз подумать хоть и была выполнена, но я не передумала.

Я пыталась представить, как бы я себя чувствовала, если бы со мной сидел Егор. Если бы он успокоил мои страхи и дал бы мне ту внутреннюю опору, которой сейчас так не хватает для того, чтобы взять себя в руки. Наверное, я была бы счастлива.

Мнимая картина о том, как он радуется тому, что я беременна, обнимает и целует меня — режет по сердцу даже хуже, чем я думала. Я сглатываю, и стараюсь абстрагироваться от этого. Стараюсь не давать эмоциям накрыть меня головой и сохранять равнодушие.

Я так и не смогла что-то ответить на его сообщения и звонки, так что продолжала смиренно их игнорировать, желая сначала придумать план действий. И, как меня успел успокоить утром Глеб, он даже не появлялся. Наверное, это хорошо. Его пытливость и сталкерство маньяка мне сейчас ни к чему.

Называют мою фамилию, я отпускаю руку Глеба, получаю от него зрительный пинок поддержки под зад вместе с лучезарной улыбкой и наконец прохожу в кабинет.

За компьютером сидит врач-узист. Я называю свой повод обращения и прохожу за ширму по ее указанию. Отвечаю на все необходимые для обследования вопросы, раздеваюсь, затем ложусь на кушетку.

Холодная кушетка обдает мурашками, а взгляд в белый потолок и встреча с неизвестным заставляют сердце биться быстрее. Я даже чувствую, как в горле пересыхает от напряжения и волнения.

— Беременность желанная? — спрашивает врач, садясь с правой стороны кушетки напротив аппарата и улыбаясь мне самой доброжелательной улыбкой в мире.

Я молчу, затем едва киваю, лишь бы она больше не спрашивала об этом, и сжав руки просто готовлюсь к тому, что произойдет. Сгибаю ноги в коленях, и врач аккуратно вводит подготовленный датчик внутрь меня, затем тут же нажимает кнопки на аппарате другой рукой, внимательно глядя на экран. Я смотрю на ее серьезное лицо, чувствую движения датчика внутри и жду хоть какого-то словечка затаив дыхание.

— Беременность в матке. Очень симпатичное плодное яйцо, и у него уже даже бьется сердечко, — произносит она, улыбаясь.

— Уже бьется? — спрашиваю я, не узнавая свой голос, но отчетливо ощущая, как из груди уже готово выпрыгнуть мое.

— Конечно. Срок уже подходящий, чтобы определять сердцебиение.

Я сглатываю. Внутри меня уже бьется сердечко моего малыша. Эти слова эхом стучат в голове, и я больше даже не могу думать о чем-то другом. Я чувствую, как меня бросает в жар, хотя только несколько минут назад мне было прохладно. И я уже даже не могу сосредоточиться на определенной точке, которую нашла глазами на потолке, пока лежала в нетерпении.

Врач поворачивает ко мне экран аппарата так, чтобы было видно и ей, и мне. Я вижу лишь черный круг в центре экрана, в котором заметен небольшой бело-серый кругляш, но это не представляет для меня никакой информации. Вообщем, ничего не понимаю, но внимательно смотрю.

— По размерам ребеночку 6 недель, все соответствует сроку. Вод видите, — она показывает пальцем на определенное место на экране и я киваю, — этот небольшой кружочек, это и есть ваш эмбриончик. А сейчас смотрите, он будто немного, ну скажем, покачивается. Это у него бьется сердечко. 155 ударов в минуту.

— Так быстро... — удивляюсь я, и не могу отвести взгляда от того, как у такой крохотной клеточки так быстро бьется сердце.

— Да, у них в норме сердце бьется в два раза быстрее чем у нас.

Невероятно.

— А какого он размера?

— Эмбрион? Совсем небольшой. Размером с горошек.

— Такой крохотный.

— Да, но можно сказать, уже такой большой. У него уже активно развивается головной мозг, формируются внутренние органы, появляются зачатки конечностей.

С ума сойти.

Она продолжает щелкать кнопками, пока я прожигаю экран глазами, всматриваясь на своего малыша. Этот совсем маленький кружочек и есть наш будущий ребеночек. С каждым днем он растет и развивается. Каждый день он питается и получает кислород благодаря мне. Такой совсем маленький обитатель через 9 месяцев станет полноценным человеком, которого я бережно все это время буду беречь под сердцем. Это же настоящее чудо.

Интересно, кто у нас будет, мальчик или девочка? И какого цвета,  интересно, будут у него глаза? Карие как у Егора? А нос? А улыбка? Какого цвета у него будут волосы? Черные, как у Егора? Или может мои, светлые и вьющиеся? Я думаю обо всем этом, уже представляя себя с ребенком на руках и невольно улыбаюсь. Егору бы очень пошел ребенок. Ему идет быть папой. И он бы был прекрасным отцом, хоть и не догадывается об этом. Но при мысли об этом, улыбка мгновенно сходит с моего лица.

Жаль тебе сообщать, ребеночек, хотя, если мы сейчас единое целое, ты наверняка все чувствуешь, но, папа тебя не хочет...

Это был слишком хороший удар. Я скорее протерла глаза, чтобы не разреветься.

— Я измерила все нужные значения, сейчас я еще сделаю вам пару снимков на память, — отвечает врач, возвращая меня из моих мечт на землю, — ну что, будем звать папашу, чтобы показать ему малыша?

— Кого?

— Ну, вашего молодого человека за дверью.

— А... нет, это не папа. Это... будущий дядя.

— Извините, — улыбается она, смущенно, — я просто привыкла, что обычно сразу приходят с парами и просят пригласить мужчин в кабинет. Ну, тогда приходите со своим в следующий раз, — врач убирает датчик, и я наконец-то могу расслабиться, — можете вставать.

Я не торопясь одеваюсь, пытаясь осознать, что во мне живет новая жизнь. До сих пор это казалось не правдой. Но врач отдает мне мое заключение узи, а вместе с ним и пару снимков, где я вижу, казалось бы, совершенно ничего, просто черное пятнышко, снова вглядываюсь в него, и наконец верю, что во мне правда живет чудо. Во мне живет продолжение нас с Егором. Наша любовь уместилась именно в ней. У нашей любви бьется сердце. И как я могу позволить погибнуть этой любви?

Выхожу к Глебу с дурацкой улыбкой на лице и он сразу же встает и подходит ко мне.

— Ну как? Все хорошо?

— Да. Представь себе, у него уже бьется сердце, — выдаю я, как какой-то глупый ребенок, узнавший очевидный факт, который знают все.

Глеб смотрит на снимки, хмурит брови, конечно же пытаясь понять в них хоть что-то. И мне самой приходится объяснять ему, что к чему.

Я только сейчас осознала, какое на самом деле счастье свалилось на мою голову. Я всецело поняла, что хочу этого ребенка. В независимости от того, что для этого придется оставить Егора. Он сам сделал этот выбор, на который я, решила, не хочу влиять. Не хочу доказывать и пытаться переубедить его, как мне казалось, всегда работает. Попытки были, но он слишком твердо стоял на своем, не желая брать во внимание мои чувства. И я не смею мешать ему. Если принципы ему важнее всего остального, о чем тут еще говорить?

— Ну что, готов становиться дядей? — спрашиваю я его, улыбаясь, и получаю в ответ заинтересованный взгляд.

— Да я буду самым лучшим дядей, — отвечает он, кладя мне руку на плечо, и в следующую секунду я оказываюсь в его объятиях, — Ева, я тобой горжусь, — шепчет он мне.

Я смеюсь ему в грудь и отрываюсь от него.
— Спасибо тебе, что дал мне словесного леща и привел сюда. Ты даже не представляешь, какой груз упал с моих плеч, как только я увидела это чудо на экране.

— Я на это и рассчитывал.

— Даже не сомневаюсь.

Теперь дело оставалось за малым. Прятаться от Егора второй день подряд было бы глупо и неразумно. Но, выпаливать все как на духу тоже не подходит. Остается только правильно подойти к этому разговору. И не отчаиваться. Самое главное не давать чувствам перевесить и захлебнуть меня.

Pov Егор

— Ты какой-то молчаливый слишком, — произносит мама, кладя передо мной небольшую миску с моим любимым шоколадным мороженым и протягивает ложку, — как дела на работе?

Секретная встреча и обсуждение всего, что можно, по крайне мере на что я согласен, пока отец не дома.

— Да нормально, — отвечаю я без особого желания обсуждать с ней это, и черпнув целую ложку мороженого, кладу его в рот. Офигенно. По-божески вкусно.

Мама ставит перед собой еще один стаканчик кофе и садится на против меня, принимаясь открывать конфеты.

— Тебе можно столько кофе в день пить? — первый она выпила, как только я зашел на кухню, сейчас второй, а за весь день, я уверен, прибавится еще 3 стаканчика точно.

— Нет, но у меня такое настроение, — улыбается она и делает глоток напитка.

Я поджимаю губы и опускаю взгляд, уговаривая себе промолчать. Ей нельзя пить столько кофе, как я помню, говорил врач. И мне очень хочется напомнить ей об этом, а в лучшем случае запретить, но понимаю, что стоит всего лишь проигнорировать.

Что я могу говорить женщине, с которой вижусь тайком от родного отца? И который, конечно же прекрасно знает, что я здесь бываю, хотя он строго запретил мне приближаться к дому и общаться с родной матерью. Но мы понимаем, что все это просто слова, пустые запреты, которые я слышал много раз за 25 лет, и которые всегда нарушались. Мне хочется увезти ее отсюда. Преложить развестись с ним. Но разве я могу лезть в это? Разве я могу лезть в их отношения? Моя мама не из тех женщин, которая терпела бы некомфорт, но все таки имеет слишком слабый и чувствительный характер, чтобы позволить себе бунтовать и противиться. Я знаю, что если она еще здесь, значит ее все устраивает. Пока что.

Я не понимаю эту любовь. Я не понимаю, как можно любить такого человека. Но молчу, можно сказать, всю свою жизнь.

— Как дела у Евы? Мне так хочется увидеть вас в новогоднюю ночь. Может, получится заглянуть не надолго?

Если бы я знал ответы на эти вопросы. Дела у Евы, как я понимаю, зашибись. Если она за весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро не нашла даже минуты, чтобы ответить хоть что-то.

— Не знаю, — бросаю я, кромсая мороженое.

— Что не так? Егор... ну сколько можно уже. Я же вижу, что у вас опять что-то случилось, — вздыхает она, включая этот тон матери, которым отчитывают провинившееся дитя.

Дитя. Я не испытывал ничего от новости того, что Ева беременна. А что мне нужно испытывать? Радость? Счастье? Злость? На что? Меня не волновал этот факт. Меня волновало скорее то, как Ева. Что она может напугана, и мне хочется поддержать ее, или бесконечно счастлива, и мне хочется увидеть это. Но понимаю, что не могу сделать ни то, ни другое, потому что с моей стороны это будет больше похоже на лицемерие. Я просто волнуюсь о ней. Но не о ребенке.

— Ева беременна, – произношу я спокойно, словно отвечаю на вопрос о погоде.

Интересно, а виски с мороженым это вкусно? Однако, не могу опуститься до такого, чтобы пробовать это при матери.

— Серьезно? Это же просто прекрасная новость, поздравляю вас! — она скорее вскакивает со своего места и подходит ко мне, обнимает меня сзади. Кладет щеку мне на голову, издавая звуки умиления, а затем, чмокнув в щеку, садится обратно, с натянутой улыбкой до ушей, — понимаю теперь, почему ты такой задумчивый. Это же такое счастье, господи! Я так рада за вас!

Я поднимаю взгляд, смотря ей прямо в глаза без единой эмоции на лице.
— Подожди, ты не рад?

Я киваю, лицезрея, как улыбка моментально сходит с ее лица и встречаюсь с ее хмурым взглядом.

— Почему?

Почему? А что мне сделать с тем, что я ничего не испытываю к этому? Ну вот не хочу я этого. Я не хочу никакого ребенка, не хочу никого воспитывать. И неужели я становлюсь из-за этого плохим, просто ужасным человеком? Только из-за того что я такой? Только из-за того, что я выбрал такую позицию? Я виноват только в том, что допустил того, что случилось. И все. Признаю, что нужно было быть более ответственным и строгим в этом деле, раз я настолько категоричен. Но я не могу поменять свое мнение, только из-за того, что это в итоге случилось.

— Потому что я не хочу детей, мам. У меня не будет никакого ребенка.

— Ты не любишь Еву? Я не понимаю...

— Я люблю Еву.

— Тогда в чем проблема? Подожди, Егор, это нормально, что ты находишься в отрицании от такой неожиданной новости. Пару деньков, и осознаешь, насколько ты рад.

— Не осознаю. Потому что я не хочу детей. Я не люблю детей. И не хочу, чтобы я был чьим-то отцом, — отвечаю я слишком резко, уже начиная жалеть, что поделился с ней этим.

— Объясни.

— Что объяснять? Здесь нечего объяснять. Я не собираюсь плодить невинных детей, чтобы потом наносить им психологические травмы и через лет 15 услышать, какой же я хуевый отец, и чтобы меня, и их лучше не было. Спасибо, дизморали у меня и от себя хватает, — улыбаюсь я.

— Егор, но ты будешь прекрасным отцом и такого не будет.

— Не могу этого утверждать и не имею желания проверять.

— Хорошо, а ты подумал насчет Евы? Не хочешь этого ты один, но сделали вы это вместе, — отвечает она, скрестив руки на груди переполнившись желанием нравоучений.

— Мам, мне не 18 лет, чтобы учить меня чему-то и разговаривать так со мной.

— Я просто хочу получить объяснение. Что ты тогда собираешься делать? Если ты скажешь ей хоть слово про аборт, я собственноручно закопаю тебя под кухонным окном. Я не шучу.

Молчу.
Вспоминаю вчерашний разговор с Глебом. Нащупываю во внутреннем кармане пиджака бархатную коробочку. Достаю кольцо и внимательно смотрю на него. Я собирался первым поделиться с ним вчера, что собираюсь сделать предложение Еве. В новогоднюю ночь. Хотелось узнать его мнение о том, не слишком ли это кольцо банально, и просто расписать весь план действий. Впервые боюсь разочаровать девушку, что приходится постоянно прибегать к совету от генератора идей как свести девушку с ума за одну секунду.

Но сейчас...
Я хочу так же безумно сделать ей предложение, только вот я не уверен. Я не уверен, что это будет честно с моей стороны. Я не могу обещать ей то, чего не могу дать. Я не уверен, что смогу ей дать счастливую семью, когда кроме нас будет еще кто-то. На миллион процентов я не буду ничего испытывать к этому ребенку, это заденет чувства Евы, а через 25 лет этот ребенок будет сидеть так же, как я, не желая пересекаться с отцом.

Я не хочу никого любить, кроме Евы.

Мама глубоко вздыхает, словно услышав мои мысли и переводит взгляд в окно.

— Если ты любишь эту девушку, ты наступишь на горло своим принципам, сложишь себя в два раза, но сделаешь все для ее счастья. И увидишь, как она вернет его тебе в два раза больше.

Она поворачивает свой взгляд ко мне, и я вижу как по ее правой щеке пробегает едва заметная слезы от наполнившихся влажных глаз.

Конечно, она была права. Конечно, не могло быть иначе. Конечно, я не брошу Еву. Да, я наступлю на горло своим принципам. Да, я попытаюсь что-то сделать с этим. Если этого требует любовь, я решу этот вопрос. Схожу к психологу. Проработаю, блять, все что можно и нельзя. Неважно, что для этого нужно будет буквально побороть себя. Пути назад нет.

Мама права.
Она ужасно права.
Я чертовски люблю эту девушку, что готов принести себя в жертву ради нее.

***

Открывая дверь и входя в квартиру, почему-то я был уверен, что Ева сегодня не придет и я опять проведу эту ночь без нее. Ехать за ней не считал нужным, потому что пока она показывает только то, что не готова к контакту. Очень в ее стиле. Просто спрятаться  и замолчать без всяких истерик, пока я буду смиренно сидеть пытаясь предположить, что она может решить.

Но какое же меня охватывает удивление, когда останавливаясь перед входом я ощущаю ее присутствие. Она точно дома.
Не проходит и минуты, Ева показывается а дверном проеме, как-то стеснительно улыбаясь, пока я остаюсь стоять на месте. Мимолетно бросаю взгляд на ее живот, даже меньше чем на секунду, а затем снова встречаюсь с ее глазами. Она не знает, что я знаю.

Я замечаю, что она снова выглядит не так бодро, как обычно, пусть и пытается это скрыть. Ее усталые глаза выдают это полностью.

— Неужели ты здесь, — ухмыляюсь я, медленно подходя к ней, и протягивая к ней свои руки.

Ева покорно принимает мои объятия, кладя голову мне на грудь. Я крепко сжимаю ее в руках, наслаждаясь тем, что наконец-то она рядом. Молчим.
Что она, интересно, решила?

— Объяснишь свое игнорирование? — спрашиваю я, и девушка поднимает свой взгляд на меня.

Что она придумает?

— Мне вчера снова было не очень хорошо, поэтому я решила остаться у Глеба с Яной и сразу заснула.

— Но ты сходила в больницу, как обещала мне?

— Да.

— И что тебе сказали?

— Просто последствия того, что я болела. Назначили лекарства, должно пройти. Сейчас мне уже намного лучше, — отвечает она мгновенно, пока я выпутывающе смотрю ей в глаза, а она даже никаким образом не выдает свою откровенную ложь.

— Понятно. Ну, хорошо, — произношу я, слегка помедлив с ответом, и Ева выходит с моих рук.

— Мне нужно срочно доделать проект, который я так и не сдала из-за больничного, так что я пойду, — Ева уже разворачивается, чтобы уйти в комнату, но я останавливаю ее легким движением руки.

— Ты не хочешь поужинать со мной? Я приготовлю.

— Нет, я не голодна, и я уже кушала. Больше не хочу.

Что в твоей голове, Ева? Ты действительно думаешь, что все, что ты говоришь похоже на правду?

— Ева, ты больше ничего хочешь мне сказать? — спрашиваю я, пока наши глаза неумолимо отражаются в друг друге.

— Нет, — отвечает она уверенно, и прервав наш зрительный контакт, уходит. Только вот напряжение, витающее в воздухе продолжает оставаться.

Пишу Глебу. Раз собрался быть нашим судьей, пусть исполняет свою роль до конца и скажет мне уже, что решила Ева. Пусть я и остаюсь недовольным от того, что он впутан в это дело. Ненавижу, когда третьи лица становятся свидетелями наших отношений, даже если это родной брат.
Он отвечает спустя минуту.
И, к сожалению, этот ответ заставляет задавать еще больше вопросов.

Она решила не делать аборт. Классно, наверное. Но что она тогда хочет? К чему это вранье? Или она собирается вообще мне об этом не рассказывать?

Просто долбанная игровая рулетка, которую в какую сторону ты бы не вертел, она все равно покажет тебе тот исход, который не устроит никого. Хотя ты прекрасно понимаешь, что должен решить и каким будет итог. И как бы ни пытался, честным ни перед кем ты уже не будешь.