Пролог
Душно. Я сижу в широкой аудитории и обливаюсь потом. Понимаю, что кондиционер в государственном университете — это что-то на экстремально богатом, и все же чуть-чуть прохлады мне бы не помешало. И не только мне. Две девушки позади уже десять минут обсуждают перспективу заработать тепловой удар и умереть до начала обучения. Парень впереди залпом вливает в себя сразу половину бутылки наверняка теплой воды. Невольно сглатываю. Кошмарно хочется пить. В аудитории не меньше сотни человек и все в агонии. Мы еще не начали обучаться, а уже страдаем. Этот университет точно знает, как намекнуть на предстоящий нам кошмар.
Пока я в шаге от смерти от обезвоживания, девушки позади уже выбирают, кому из друзей оставить свои вещи после их гибели, а допивший воду парень сопит так, будто утоление жажды вытянуло из него последние силы, Лёха самозабвенно ковыряется в зубах. Ему хоть бы хны.
— Интересный у них отбор студентов, — усмехается он. — Кто основал это учебное заведение? Спартанцы? Я бы взглянул на их умиральную яму.
Я невольно улыбаюсь. Да уж, хороший университет и пары наверняка предстоят интересные.
— Оглянись, — советую я тихо. — Мы уже в умиральной яме.
— Блин, реально, — соглашается Леха, начиная вертеть головой.
— Просим прощения за небольшую задержку! — с этими словами в аудиторию вбегает высокий парень в белой рубашке. Его русые волосы слегка растрепаны, на лбу выступила испарина. Он выглядит как человек, который не первый час бегает по аудиториям. Предполагаю, так оно и есть. Я было берусь разглядывать его лицо, когда мое внимание привлекает идущий за ним человек. Я невольно шумно втягиваю в себя спертый раскаленный воздух. В руках проявляется мелкая дрожь, во рту появляется металлический привкус. Со мной такое бывает каждый раз, когда я неожиданно для себя сталкиваюсь с людьми из своего прошлого. Вот так встреча.
— Меня зовут Максим Комиссаров. Я состою в студенческом профкоме и руковожу организацией студенческой весны. Знаю, вам очень жарко! Обещаю не занять много времени!
Комиссаров широко улыбается, но я не отвожу взгляда от его компании. Закон бумеранга гласит — действия человека рано или поздно вернутся к нему. Делаешь добро, добро к тебе и возвращается. Делаешь зло и...
— Чего напрягся? — вопрошает Лёха, больно ткнув меня локтем в бок.
— Парня видишь? — киваю я на сопровождение Комиссарова. Невысокий брюнет сжимает в руках папку сильнее, чем требуется. Пальцы его белеют от натуги. Лишь это выдает, насколько он нервничает под прицелом сотен глаз.
— На зрение пока не жалуюсь, — усмехается Лёха.
— Мой бывший одноклассник.
— Гонишь.
— Серьезно. Учились вместе до девятого класса. Потом он поменял школу.
— Ну и?
— Мы были... — я спотыкаюсь и нервно облизываю пересохшие губы, -... не в лучших отношениях.
— Ну и? — повторяет Лёха расслабленно, подчеркивая свое равнодушие пожатием плеч.
— Он — один из моих гештальтов. Из тех, которые, как мне казалось, закрыть не получится.
Лёха хмыкает.
— Так ведь заебись?
Это вроде бы утверждение, но сказано оно в вопросительной форме. Лёха не совсем понимает мое настроение. Честно говоря, я и сам не очень его понимаю. Будет о чем подумать на ночной смене. С какой это стати в панику впадаю я? Учитывая, каким было наше взаимодействие ранее, это моему однокласснику не грех затрястись. Ебланом я в то время был о-го-го каким. Да и сейчас от причисления к лику святых весьма далек. Но теперь-то я хотя бы осознал проблему и стараюсь меняться. А в восьмом классе мозгов у меня хватало лишь на то, чтобы придумать дурацкое обзывательство.
— Вроде бы... — киваю я. Комиссаров в красках рассказывает нам о том, как же будет здорово, если каждый из нас присоединится к их творческой команде. Студвесна — это же так круто! Ха... а еще это требует кучи времени, которого у меня нет. Я бы и на встречу эту не пришел, если бы всех первокурсников не обязали ее посетить в добровольно-принудительном порядке. Сегодня первое сентября. Половина третьего дня. Я в университете с девяти утра и успел выслушать и ректора, и декана, и нескольких преподавателей, и представителей дополнительного образования, и тучу другого народа. Более того, после Комиссарова по расписанию еще несколько выступающих, что приводит меня в тихий ужас. Я чувствую, как пот стекает по спине прямиком в трусы. Кислорода в помещении катастрофически не хватает. Мне хочется выйти. Мне хочется набрать в легкие свежего воздуха. Мне хочется быть где-нибудь еще. Лёха жует жвачку с таким чавканьем, будто породнился с коровами.
— Так а че? Закрывать будешь? — спрашивает он, после чего начинает выдувать жвачный пузырь.
— Закрывать что? — не понимаю я.
— Гештальт вонючий, — меланхолично протягивает друг.
— Прямо сейчас? — выдыхаю я, чувствуя, как внутренняя тряска нарастает. Черт, мне следовало дожить до двадцати лет, чтобы узнать, что я трус?
— А когда еще? Не тяни кота за яйца. Пять минут позора, и ты свободен как грязные трусы на помойке, — зевает Лёха. Ему-то легко говорить. Он всего лишь наблюдатель. Я шумно выдыхаю через нос, сжимая шариковую ручку с такой силой, что по пластиковому корпусу ползут трещины. Какие бы чувства меня ни обуревали, Леха прав. Закрыть гештальт необходимо. Не ради парня, который топчется рядом с Комиссаровым. Исключительно ради себя.
За все то время, пока Комиссаров распинается перед толпой обильно потеющих первокурсников, его помощник ни разу не сталкивается со мной взглядом. Неудивительно. Я сижу в самой середине. Меня будет сложно обнаружить, даже если задаться целью отыскать. А если о моем существовании не подозревать, тогда увидеть мою персону не представляется возможности.
Максим Комиссаров завершает свою эмоциональную речь. Подводя итог, он заявляет, что студенческие годы — лучшее время, ведь мы уже куда свободнее, чем в школе, но не так загружены, как затем будем на работе. Золотое время, так он его называет. При упоминании работы я невольно усмехаюсь. Он в курсе, что некоторые студенты совмещают работу и учебу? Впрочем, такие ребята его не сильно интересуют. Работающий студент с меньшей вероятностью присоединится к их творческой деятельности. У него и так мало времени. Это я говорю как простой работяга.
— Он уходит, — замечает Лёха. — Догоняй, — кивает он на дверь, за которой вслед за Комиссаровым исчезает мой гештальт.
Я срываюсь с места и, не обращая внимания на удивленные взгляды, выхожу вслед за ними. Парни идут по длинному коридору и о чем-то тихо переговариваются. Вокруг шум и гам. Первокурсники слоняются по зданию, которое за следующие годы успеют полюбить и возненавидеть.
— Воробьев! — зову я, чувствуя, как ладони мои потеют. Парень оглядывается на меня, и его карие глаза медленно расширяются от неприкрытого ужаса. Естественно, он не рад меня видеть. Иной реакции я и не ожидал.
Подхожу ближе, но стараюсь держать дистанцию, чтобы не спугнуть его. Понимаю, ему будет очень трудно осознать тот факт, что больше я для него угрозы не представляю. Теперь единственный, для кого я опасен, — это я сам.
— Знакомый? — спрашивает Комиссаров у Воробьева, переводя взгляд с него на меня и обратно. Думаю, он замечает, как Борис бледнеет. Своим вопросом он будто бы пытается понять, можно нас оставлять наедине или лучше продолжать наблюдать за нашим общением.
— Бывший одноклассник, — цедит Воробьев сквозь зубы. Было проявившийся страх сменяется гневом. Взгляд исподлобья меня буквально испепеляет. В нем легко читается: «Если ты собираешься вытворять то же, что и в школе, обещаю, ты об этом пожалеешь». Такой настрой Воробьева меня искренне впечатляет. Он чертовски изменился. Это круто. Правда.
— Одноклассник? — удивляется Максим, оглядывая меня внимательнее. По одиночке мы с Воробьевым оба тянем на свои двадцать лет, но будучи вместе не кажемся ровесниками на фоне друг друга. Может, дело в том, что он куда ниже меня. Или в том, что я в плечах шире раза в полтора. А может в напряжении, которое делает лицо Бориса сосредоточенным и взрослым, пока у меня на лице маска подростковой беспечности.
— Ты разве не из числа первокурсников, перед которыми мы только что выступали? — кивает Комиссаров на распахнутую дверь в аудиторию.
— Из них, — подтверждаю я без тени смущения. Нет ничего ужасного в том, чтобы пойти учиться не сразу после школы, пусть в нашей стране такое и не принято.
— Где же ты пропадал два года? — присвистывает Комиссаров, как мне кажется, весьма некорректно. Говорю же, не принято у нас между школой и университетом заниматься чем-то еще. Да, Воробьев уже на третьем курсе, а я только поступаю. Такие вопросы будут преследовать меня и дальше. Следует привыкнуть и выработать тактику их избегания.
— Там-сям, — пожимаю я плечами и сам же нервно посмеиваюсь ужасной шутке.
Там-сям.
Лучше и не скажешь.
— Ладно, оставлю вас. Впереди еще три собрания, — вздыхает Комиссаров. — Не задерживайся, — кидает он Боре. Воробьев тихо «угукает». По его позе я замечаю, что он скорее рад уходу Комиссарова, нежели обеспокоен этим. В школе Воробьев не остался бы со мной наедине даже под дулом пистолета. Я почему-то ужасно рад тому, каким собранным парнем он стал, хотя я в этих метаморфозах характера не участвовал. Нет, я отвечал за создание травматичных воспоминаний, когда Воробьев был совсем щуплым и беззащитным. Впрочем, гордости у него всегда хватало. Малым он был перепуганным, но упрямым. Это меня в нем всегда восхищало. Жаль, признать это могу только спустя много лет.
— Что ж... — он не знает, о чем со мной говорить и, скорее всего, не понимает, зачем я вообще его окликнул. Наверняка где-то в глубине души он еще и побаивается, что я возьмусь за старое. Но я не возьмусь. Говорят, люди не меняются. Но это неправда. Меняются, еще как. Просто не на ровном месте. Необходимы определенные обстоятельства. Случай. Трагедия, если хотите. И такие изменения уже не откатить назад.
— Добро... пожаловать... — выдавливает из себя Боря, смотря на меня исподлобья. «Гори в аду», — расшифровываю я сквозь строчки. Мило.
— Спасибо, — киваю я, делая вид, будто не заметил интонационного посыла в кругосветное эротическое турне. — Я подошел лишь для того, чтобы извиниться перед тобой, — сообщаю я, и пока Боря выражает искреннее недоумение, продолжаю:
— Прости меня за то, что в школе я не давал тебе прохода. В тот момент мне казалось, что я все делаю правильно. Позже я понял, что вел себя ужасно. Я очень сожалею.
В восьмом классе поползли слухи, что Боря гей. Мальчишки и девчонки сперва просто обзывались, а затем взялись за конкретную травлю Воробьева, хотя доказательств слуха не имели. А если бы и имели, это не давало им... нам право вести себя настолько ублюдски. Я был из числа тех, кто зажимал Борю в углу класса, кидался в него книгами или плелся за ним до самой двери в его подъезд, кидая ему в спину бесконечный поток гадостей.
«А у вас у заднеприводных отдельные магазины с пидорской одеждой, да? Эй, педик, я с тобой разговариваю!»
На тот момент я казался себе крутым малым. И думал, что и другие ребята считают меня таковым. Я убедил себя, что чем больше я издеваюсь над Борей, тем я сильнее, важнее и лучше. Позже, уже после того, как Боря перешел в другую школу (скорее всего, из-за меня и других одноклассников), я осознал, что (сюрприз-сюрприз) сам бы не отказался от мужского внимания. То есть я травил мальчишку за слух о его ориентации, сам будучи геем. Вот это, я понимаю, карма.
Боря буравит меня взглядом целую минуту, прежде чем заговаривает:
— Нет, — холодно бросает он. — Я тебя не прощаю, — заявляет парень, хмурясь.
Тут уж приходит моя очередь удивляться. Боря, что очевидно, не единственная жертва моего подросткового безумия. И до него я уже находил людей, которых когда-то обидел, и извинялся перед ними. Простил ли кто-то меня искренне? Очень в этом сомневаюсь. Но каждый, дабы отвязаться, мямлил «Да-да, прощаю» и растворялся в воздухе. Воробьев не такой. Он смотрит на меня, как на дерьмо на асфальте. А мне внезапно кажется, что не так уж я и высок и широк в плечах. Следует что-то сказать, но я просто замираю. Боря, не дождавшись моей реакции, разворачивается и идет в направлении аудитории, в которой успел скрыться Комиссаров. Сказать, что я в ахуе, как назвать километровый метеорит пылинкой.
— Ну че? — рядом со мной материализуется Лёха. — Закрыл гештальт?
Я качаю головой.
— Не сказал бы.
— А че?
— Он меня не простил.
— Да и посрать, — глубокомысленно заявляет Леха. Он плохо понимает, что такое психологический гештальт. А может, плохо понимаю я.
— Че дальше? — вопрошает друг, а я даже не знаю, этот вопрос относится к Воробьеву, к этому дню или охватывает все разом.
С растерянной улыбкой пожимаю плечами.
— Жизнь.
Впереди учеба, работа и куча других гештальтов, которые требуют моего внимания. Не везде я заслужил прощения. И не все получится закрыть. Я смирился с тем фактом, что от всего дерьма не отмыться. Ничего страшного. Это не заставит меня опустить руки. Я не собираюсь сильно терзаться по поводу прошлого себя. Принято считать, что жизнь слишком коротка, чтобы держать обиды. Я позволю себе внести свою лепту в этот философский подход и отметить, что жизнь так же слишком коротка, чтобы ненавидеть себя за совершенные в прошлом ошибки.
— Там, походу, уже начинается следующее выступление, — Лёха манит меня пальцем обратно в душную аудиторию. Я вздыхаю и шагаю вслед за ним, еще не подозревая, что гештальт, который я сегодня расшатал, я не просто не закрыл, о нет, я его распахнул настежь.