Чужая в своей крепости
Слово расползлось по замку с быстротой, не уступавшей слухам о возвращении Поттера. «Аврора Кроу и Теодор Нотт.» Имя мое и его, связанные воедино шепотом, который шипел из-за углов, в библиотечных рядах, в толпе на переходах между уроками.
Гриффиндорская гостиная, когда-то бывшая моим убежищем, превратилась в зал суда. Воздух здесь стал густым и недружелюбным. Разговоры затихали, когда я входила. Приветливые улыбки сменились быстрыми, оценивающими взглядами и нарочито отведенными в сторону глазами.
Я пыталась вести себя как обычно. Села в своё привычное кресло у камина и достала книгу. Но нормальности не получилось. Я была стеклом под лупой, и каждый мой вздох, каждое движение тут же анализировались и осуждались.
Деннис Криви, обычно такой болтливый, прошел мимо, не сказав ни слова. Другие однокурсники, с которыми я делила стол семь лет, внезапно оказались поглощены беседами друг с другом. Я сидела в одиночестве посредь шумной комнаты. Остров отчуждения в море алого и золотого.
Лия подошла ко мне только тогда, когда комната почти опустела. Её лицо было напряжённым.
«Ты довольна?»— её голос был тихим, но острым, как лезвие. — «Видишь, к чему привело твоё... увлечение?»
Я подняла на неё взгляд, чувствуя, как закипаю изнутри. «Моё увлечение, как ты это называешь, никого не касается.»
«Оно касается всех!» — она повысила голос, и несколько оставшихся в гостиной повернули головы. — «Ты — гриффиндорка! Ты дочь Мракоборцев! А он... он Нотт! Ты даёшь им повод смеяться над нами! Над памятью твоих родителей!»
«ЗАТКНИСЬ!»
Слово вырвалось из меня оглушительным рёвом, эхом отозвавшись в каменных стенах. Прежде чем я сама осознала, что делаю, моя рука дернулась, и палочка оказалась направленной прямо в её лицо. Дремавшее в ножнах волшбиное дерево теперь жужжало в моей руке, жаждущее выплеснуть кипящую внутри боль.
В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Лия отшатнулась, её глаза стали огромными от ужаса и неверия. Она никогда не видела меня такой. Я никогда не видела себя такой.
«Никогда. Слышишь? Никогда не произноси его имя с таким презрением, — мой голос был низким, хриплым и чужим. Каждое слово обжигало губы. — И не смей прикрывать моих родителей. Ты не знаешь, через что они прошли. И не знаешь, через что прохожу я.»
Лия не двигалась, застыв как вкопанная. Я видел, как дрожит её нижняя губа.
«Ты... ты направила на меня палочку, Аврора, — прошептала она. — Из-за него.»
Ледышка в моей груди треснула. Я медленно опустила палочку, внезапно осознав тяжесть волшбиного дерева в руке. Ужас от содеянного накатил волной.
«Нет, — голос мой сорвался. — Не из-за него. Из-за тебя. Из-за твоего высокомерия. Из-за того, что ты решила, что вправе судить мою жизнь.»
Я не стала ждать её ответа. Развернулась и почти побежала к выходу. Портрет Толстой Дамы распахнулся передо мной с обескураженным видом.
Выскочив в коридор, я прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Рука всё ещё дрожала. Я только что направила палочку на подругу. Из-за чего? Из-за правды, которую не могла принять?
Но это не было просто правдой о нём. Это была правда обо мне. О том, что я больше не та Аврора, что смеялась с ними у камина. Стены Гриффиндора больше не защищали. Они ограничивали. И сегодня я показала клыки, защищая своё право дышать за их пределами.
Это была не победа. Это было падение. Но даже на дне я чувствовала странное, горькое освобождение. Маска сорвана. Осталось только моё настоящее, искажённое яростью, лицо. И где-то в темноте подземелий был тот, кто принял бы его без содрогания.