Parallel curve

Беспокоиться было рано. Чон понял это тогда, когда услышал приглушенные рыдания прямиком из-под кровати.

Парень, которого Чонгук волей отвратительной судьбы сбил на ночном шоссе, оказался не так прост, как казалось на первый взгляд. И то, как он забился под кровать и сдавленно рыдал, без сомнения, закусывая кулак, чем-то напоминало Чону самого себя в далёком и ничерта, судя по всему, не забытом.

На минуту остановившись на кухне, сложив пакеты и схватив две банки холодного пива, Чонгук скинул на уютное красное кресло кожанку, худи и бесшумно уселся на холодный бетонный пол рядом с кроватью, чутко вслушиваясь в каждый шорох.

— Эй, ты там как? Почки застудишь на холодном полу, — с некоторой надеждой на ответ спросил-побеспокоился Чон, прежде посмаковав в голове нужные вопросы, с шипением открывая банку и потягивая холодную жидкость, а вторую легко закатывая под кровать. Желание расположить вырисовывалось маленьким мотыльком, летящим на кристальный отблеск чужих солёных слёз.

Но в ответ, как и пессимистично предполагалось, послышались лишь сдавленные рыдания, сопровождаемые торопливыми всхлипами и тяжёлым придыханием. Если бы в обозримой близости нашлась коробка салфеток, Чонгук сунул бы под кровать и её. Мужские рыдания откликались в душе промозглой осенью за окном, с которой было связано слишком и в какой-то степени больно, хоть и далеко.

— Ну, и чего ты ревёшь? — бесцветно поинтересовался Чонгук, боясь вложить в голос слишком много лишних эмоций. Они слегка кренили борт тотального безразличия к омуту беспокойства. — Что-то болит или тут дело в чём-то другом? Если болит, говори сразу, я дам ещё пару таблеток обезболивающего и вообще помогу, чем смогу. Не думаю, что ты отлетел от моего бампера без ощутимых последствий, хоть переломов я и не обнаружил.

Пробирающие рыдания на пару секунд сменились загробным молчанием, а потом протяжным всхлипом и едва различимым шорохом, явно говорящим о том, что парень утирает нос.

— Мне больно, но не физически, — сиплый басистый голос крайне удивил Чонгука, ведь он считал, что у парня с подобной нежной внешностью должен быть голос чуть выше. Низкий тон пробрался вибрацией вниз живота, вызывая едва сдерживаемую кроличью улыбку. — Морально очень больно, понимаешь? Впрочем, кому какое дело до моих проблем, правда? Ты ведь новая галлюцинация, вызванная этими внутренними ублюдками? Готов поклясться, они и не на такое способны.

Не сказать, что Чон был не удивлён снова, состроив озадаченную мину. Он готов был услышать абсолютно всё, вплоть до проклятий и терпкого мата, но отнюдь не уверенные домыслы, точно может оказаться туманной галлюцинацией в чьём-то сознании. Самую малость беспокойные мысли, рождённые неожиданно и неправильно, потому как проблемы не его, но потихоньку становятся, только лишь подтвердились, рисуя в воображении Чонгука размытые чёрные пятна на приёме у психолога.

— Ты, случаем, не из психиатрической лечебницы бежал так, словно за тобой черти гонятся, совершенно не реагируя на оживлённое шоссе? — предположение выглядело дурно и могло застопорить с трудом начавшийся разговор на сей минорной ноте, но спросить следовало. Кто знает, кем может оказаться этот на первый взгляд безобидный паренёк. Чон, конечно, трудностей не страшился, но от головной боли застрахован не был. — Если боишься, что верну обратно, то можешь расслабиться и выйти. Я не кусаюсь.

— Какая тебе разница, от чего и откуда я бежал? — внезапно серьёзно и грубо с нотками стали в голосе, негласно доказывая, что ни капли не сумасшедший. — Бежал и бежал. На другую сторону хотел, а ты меня сбил.

Подобная настороженность не оказалась чем-то неожиданным, воспринимающимся в штыки. Вполне оправдано, почему парень не хочет говорить откровенно, отплёвываясь скупо. Судя по всему, доверия к людям в нём, как и в самом Чонгуке, исключительно малое и дозированное количество.

— Сбил — это да, — устало потянул Чон, отпивая и отбрасывая в мысленную мусорную корзину желание подробностей. — В больницу хочешь или у меня отлежишься? Я бы предпочёл второй вариант, потому как светиться не хочу. Что скажешь?

— Вряд ли тебя всерьёз интересует моё мнение, — парень не спешил успокаиваться, но всхлипывал тише и более задушено. Быть может, закусывал руку, чтобы не выглядеть слабым, — но я согласен. В больницу не хочу, поэтому останусь тут, если ты не против.

— Что, прямо под кроватью? — внезапно тепло усмехнулся, чего за ним давно не водилось, хладнокровный ночной курьер, сам себе подивившись.

Готов поклясться, он даже услышал лёгкий смешок из-под кровати, тут же смытый новой порцией затухающих всхлипов.

— Под кроватью, — отчеканил так сурово, что переубеждать, кажется, не стоит. — Тут уютно, нет грязных носков, трусов и пыльных кроликов.

Откинувшись на стену поблизости, улавливая приятную расслабленность, сменившую напряжение, Чонгук выхватил из-под подкроватной черноты собственную белую футболку и острый смугловатый локоть, время от времени совершающий одинаковое угадывающееся движение: парень тёр глаза.

— Имя-то своё хоть скажешь?

— Тэхён, — хрипло и подавленно. — Ким Тэхён.

— Отлично, Тэхён-а, — одними краями губ едва различимо улыбнулся Чон, празднуя маленькую победу глотком холодного пива, — а я Чон Чонгук и, чтобы разом убить двух зайцев, ты у меня в квартире и черти за тобой не гонятся.

— Они уже догнали, — низкий голос был пропитан скорбной печалью настолько, что самому пустить скупую слезу неосознанно хотелось. — Догнали и терзают изнутри, смеясь так громко, что умереть хочется. Я стараюсь их приструнить, стараюсь запереть обратно, но они не поддаются, лишь больнее впиваясь в нервы. Они напоминают о том, что мне хочется вырвать из памяти и похоронить под толстым слоем хладной земли. Они называют меня убийцей и говорят, что я должен был умереть под колёсами твоей машины, Чон Чонгук. Они не оставят меня, даже если я прикажу, понимаешь?

А Чонгук, честно говоря, ровным счётом нихуя не понимал, кропотливо разбирая в голове каждое слово, влитое в его чуткие уши. Осознавал только, что парень слегка сдвинутый по фазе, но не критично, пытающийся усмирить внутренних демонов, отчитывающих за что-то грандиозное. Но, впрочем, если вдаваться в подробности, то и сам Чон когда-то испытывал нечто подобное, забиваясь в тёмный угол кладовки родного дома, из которого его забрали в ещё больший ад, поэтому осуждать и думать о сумасшествии всё же не спешил.

— Может, выберешься из укрытия и мы поговорим лицом к лицу? — Чонгук доподлинно знал, что разговоры по душам в подобной ситуации оптимальное лекарство. Впрочем, ещё лучше бутылка соджу, прикупленная вовсе не зря.

— Я не хочу, — всхлипы сменились ровным дыханием. — Не хочу, чтобы ты тоже оказался галлюцинацией. Одним из них. Не хочу оказаться в одиночестве невесть где. Быть может, я уже умер, а ты специально выманиваешь меня сладкими речами, чтобы я безропотно пошёл за тобой к адским вратам.

Абсурдность тэхёновых слов не вызывала смеха и не скалилась гиеной, а заставляла оттаивать давно заброшенное в долгий ящик клейкое сочувствие.

— Ты совершенно точно жив, здоров, хоть и слегка бредишь, — безэмоционально, но не отторгающе, — а я реальный и достаточно тёплый. Можешь сам проверить. Бояться нечего, будь уверен.

— Воздержусь, — внезапно бархатистый тон ласково погладил слух, заставив обратиться в один большой слуховой аппарат. — Здесь кажется, что реальность не настолько жестока и может оставить в покое хотя бы на пару часов. Здесь холодно, тесно и темно, как в гробу, который я, безусловно, заслуживаю. Здесь мысли о произошедшем понемногу отступают прочь, а я успокаиваюсь и не прячусь глубоко внутри пылающей клетки. Здесь есть твой прозрачный голос, и ты единственный, кто меня не осуждает. Я бы даже поселился под твоей кроватью на целую вечность, согласись ты разговаривать со мной вот так вот просто без тени презрения.

— Что с тобой случилось ты, конечно же, мне не расскажешь? — тэхёновы слова серьёзно озадачили Чонгука, впервые в жизни заставляя допытывать, а не просто безразлично пропустить мимо ушей, как зудящий фон. Очевидная близость с чужой душой слегка пугала и вскрывала давно забытое. И Чонгук не знал, плохо это или хорошо, но в одном был готов поклясться точно: не разобравшись и не выслушав, не отпустит, как бы Ким Тэхён не упирался.

Надеясь на скорый ответ, получил лишь звенящую тишину, в которой можно было услышать тиканье часов с кухни, куда он и направился, хватая бутылку соджу и две чашки, а попутно и гитару с подставки. Чонгук полагал, что выпивка и хорошая песня могут отогнать печаль если не навсегда, то на несколько минут, что уже было бы замечательным результатом.

Вернувшись обратно и усевшись там же, Чон откупорил крышку зелёной бутылки, разлил содержимое по двум чаркам, одну легко толкнул в сторону кровати, а к другой приложился сам, опустошая залпом. Алкоголь согревал, вдохновляя сыграть что-нибудь лирическое и тёплое, поэтому Чон подхватил гитару, удобно разместил на скрещенных по-турецки ногах и начал извлекать из струн спокойные аккорды, вместе сливающиеся в тихую мелодию, нежно обволакивающую полумрак большой комнаты. И, доиграв проигрыш, вполголоса запел:

Remember the way you made me feel.

Such young love but,

Something in me knew that it was real,

Frozen in my head.

Неожиданно тёплый, нежный, как весеннее солнце, наполненный печалью, но не раздирающей, а очень тихой, которой хочется придаваться во время дождя, голос заполнил всю чернильную пустоту внутри Ким Тэхёна, заставляя подавиться рыданиями и тихо заплакать вновь. Только уже не от утраты друга, о которой и думать не хотелось, а от теплоты, коей были пропитаны слова минорной песни, лившейся под кровать, словно приятный летний прибой.

Pictures iʼm living through for now,

Trying to remember all the good times.

Our life was cutting through so loud,

Memories are playing in my dull mind.

И, несмотря на по-детски упрямое нежелание выбираться из тёмного нутра кровати, Тэхёну вдруг смертельно захотелось увидеть лицо человека, что так умело обращался и с гитарой, и с собственными голосом, поначалу казавшимся холодным, бесцветным и очень колючим, а сейчас неожиданно очаровывающим, окутывающим, заставляющим внутренних демонов заслушиваться и отступать подальше.

I hate this part paper hearts.

And iʼll hold a piece of yours.

Donʼt think i would just forget about it,

Hopping that you wonʼt forget about it.

Недолго думая, Тэхён легко выскользнул из стратегического укрытия со стороны Чонгука, прикрыл глаза из-за хоть и приглушённого, но режущего сетчатку света, и, подобрав ноги в драных джинсах, облокотился на мягкий бок кровати.

Открывать глаза, на самом деле, не особо хотелось, потому что достаточно было лишь слышать ближе, чтобы насыщаться и представлять. И стыдно было изглаживать из памяти самое главное, случившееся пару часов назад, однако в прошлом музыка всегда помогала Тэхёну забыться и уйти от проблем. И сейчас Тэ откладывал страдания прочь, хоть и срамился этого, ведь был уверен, что безмерно виноват и снисхождения с покоем не заслуживает. Тем не менее слова и гитарные струны, из которых извлекалась щемящая сердце музыка, заставляли поверить, что ещё не всё кончено. В то, что где-то есть то самое тёплое солнце, что поднимется вновь и будет согревать, ничего не требуя взамен.

И Тэхёну отчего-то подумалось, что его маленькое солнце сидит прямиком перед ним. Разбитому вдребезги сердцу хотелось склеиться вновь и вложить себя в руки кому-то тёплому и понимающему, что никогда не отпустит и осудит. Мучения хотелось довести до конца, получив, наконец, хотя бы крупицу спокойной жизни, где кто-то будет обнимать за плечи и гладить по волосам в особо холодные вечера.

I live through pictures as if i was right there by your side,

But youʼll be good without me.

And if i could just give it some time,

Iʼll be alright.

Широко распахнув припухшие глаза, Тэ увидел перед собой довольно молодого, симпатичного и явно сильного парня, который смотрел прямиком на него, не отвлекаясь от исполнения песни, лившейся из изящных губ, каковым могли бы позавидовать многие девушки. Тёмно-каштановые блестящие волосы его были зачёсаны в косой пробор с поднятой чёлкой и немного растрёпаны; непроницаемые глаза смотрели без ожидаемого отвращения, а словно бы успокаивая; голос идеально подходил для внешности, на которую могли найтись кучи воздыхательниц. И Тэхёну очень хотелось спросить, не является ли этот самый Чон Чонгук айдолом, потому что очень уж хорош для того, чтобы быть кем-то другим.

В общем и целом парень пришёлся по душе и опасений не вызывал, поэтому залезать обратно под кровать Тэ не спешил, а лишь снова прикрыл саднящие от долгих слёз веки, растворяясь в успокаивающей музыке.

Чонгук был несколько удивлён тем, что скрытный собеседник всё же выполз из своего тёмного угла, поэтому запел ещё чувственнее, встретившись с его практически пустыми печальными глазами, в которых угадывалось столько боли и пережитых страданий, что самому не по себе становилось.

Выбив последний аккорд, Чон отложил гитару в сторону и потянулся к бутылке, наливая и выпивая снова залпом, потому что в груди щемило от этого комка страданий напротив, обхватившего свои колени и уткнувшегося в них носом, подозрительно притихнув.

— Может, выпьешь вместе со мной, Ким Тэхён? — спросил только для того, чтобы разрядить обстановку, но весьма удивился, когда Тэхён внезапно распрямился, потёр глаза и нашарил чарку, тут же опрокидывая содержимое в себя и даже не морщась.

— Так немного лучше, — достаточно басисто, убеждая, что всё плохое позади, пробурчал Тэ, скользя мутным взглядом по лицу с тупым милым подбородком, бесстыдно задерживаясь на излишне проницательных глазах, которые, казалось, видят насквозь и полностью. — А ещё ты бесподобно поёшь. Я так не умею.

— Всего лишь хобби, — пожал плечами Чонгук, пытаясь состроить нечто, отдалённо напоминающее дружелюбную улыбку, также не сводя взгляда с тоскливых тэхёновых глаз, что было несколько неловко, но завораживающе. — Помогает расслабиться и забыться.

— Хобби, значит? — бесцветно, будто израсходовал пожизненный запас эмоций, хмыкнул Тэхён, устало прикрыв глаза. — Тебе несказанно повезло.

— Может, поделишься тем, что плещется на дне твоих глаз? — чуть теплее, чем всегда, но всё так же осторожно исподтишка, выбирая выражения и опуская явно цепляющую тему, поинтересовался Чон. — Я не заставляю, но вижу, что держать в себе уже осточертело.

В сознании сбитый на тёмном шоссе парень выглядел ещё симпатичнее, чем без него. Некогда бледная кожа приобретала здоровый песочный отлив; густая темно-русая чёлка кокетливо падала на глаза, скрывая брови; выразительные глаза глядели хоть и слегка исподлобья испугано, но нельзя было сказать, что они некрасивые и взгляд их не очаровывающий; искусанные припухшие губы лишь дополняли образ очевидного красавчика, у которого отбоя нет от противоположного пола. В общем и целом сногсшибательные для любого парня точеные черты лица.

Бутылка соджу стремительно пустела, но разговор никак не вязался. Чонгук пытался заходить с разных углов, но все попытки выспросить оставались тщетными, на полной скорости впечатываясь в возводимые стены. По лицу Тэхёна было легко прочитать, как трудно ему даётся сдерживаться, но извлекать на свет свои проблемы он не спешил, и, казалось, совершенно не собирается, страшась чего-то неведомого. Чон, конечно, девой Марией не был, но почему-то до глубины хладнокровной души проникся чужим взглядом с теплящимися искрами болезненной надежды.

Атмосфера вокруг них постепенно схлопывалась и леденела, и казалось, что если сейчас Чонгук не предпримет хоть что-нибудь, реальность стремительно искрошится мелкими частичками, как замёрзший мыльный пузырь. Алкоголь больше не согревал, но хмель всё-таки ударил в голову, вынуждая искать в бездне чужих глаз близкое, что можно было обнять и успокоить на своей груди.

— Ким Тэхён, — попытаться ещё раз стоило, и Чонгук, расслабленно прикрыв глаза, спросил снова, — от чего ты бежишь?

Тэхёну было удивительно излишнее любопытство человека напротив, потому что ранее никто и никогда не пытался лезть в его тёмную душу с желанием помочь. А если и пытались, то лишь затем, чтобы растоптать, измарать в грязи и выбросить, как ненужную вещь, раньше времени истратившую срок годности. Чужие слова настораживали, заставляли ощетиниваться, а голоса в голове твердили одно и то же, чем безмерно раздражали и вызывали стойкое желание биться головой о стену. Останавливало только, что некий Чон Чонгук пристально смотрел прямо в глаза, силясь разобрать в них что-то для Тэхёна неведомое.

«Смотри-ка, каков наглец, — фыркало самое главное чудовище, вальяжно развалившись на других, подмяв их под себя, — наверняка хочет попользоваться тобой, как и все прочие».

— Заткнись, мразь, — проскрипел зубами Тэхён, пытаясь заглушить внутренний голос алкоголем, — ничего не хочу от тебя слышать.

Чонгук чуть не поперхнулся, услышав необоснованную грубость в ответ на совершенно безобидный вопрос. Да и поражаться стоило не столько хамству, сколько суровому выражению лица и внезапному злому огню, блеснувшему в печальных глазах. Видеть такого Тэхёна было неожиданно странно.

— Вот уж не ожидал, — присвистнул Чон, но не попытался найти сталь для голоса. — Не думал, что ты бываешь таким злющим.

Тэхёну стыдно стало, и уши покраснели, потому как осознал, что с голосом разума, возникающим в голове в виде детских страхов, разговаривает он только вслух и никак иначе, вероятно, распугивая всех окружающих.

«Сейчас он подумает, что ты сумасшедший ублюдок, и выставит вон, опасаясь за своё здоровье», — гадливо ухмылялось «одиночество», плотоядно облизываясь.

— Это они, — робко опустив взгляд в пол, попытался оправдаться Тэ с грустной тенью улыбки, — монстры в голове. Они много болтают, скрежещут, смеются, откровенно издеваются. А ещё они не уходят, когда я посылаю их к чёрту. Они сидят так глубоко, что не вырвать. Не надеюсь, что ты поймёшь. Не надеюсь, что не посчитаешь меня сумасшедшим, но не прогоняй. Хотя бы сегодня.

Последние слова Тэхёну дались с огромным трудом. Очень сложно было не расплакаться, когда опускаешься настолько, что уже сам пытаешься удержаться за кого-то, даже если этот человек совершенно точно сейчас посмотрит с омерзением и рассмеётся в голос, посчитав Тэ невменяемым. Может быть, даже неотложку вызовет, чтобы переложить его, проблему, на плечи других.

— Не прогоню, — Чонгук находит где-то в глубине давно запрятанную каплю ласки для голоса, чтобы он не был настолько прозрачным и холодным, а Тэ вздрагивает от такого тона, шмыгнув носом. — Оставайся со всеми своими чудовищами и монстрами. Может, по мне и не скажешь, но у меня тоже есть парочка, которые говорят, что оставлять тебя одного смерти подобно. Думаю, для тебя странно слышать такое от незнакомого человека, что чуть не убил тебя, а потом приволок домой, не желая светиться, но я не настолько плохой, насколько думают твои чудовища.

«А язык-то у него до Гонконга доведёт, — хмыкает «одиночество», утробно посмеиваясь. — Не хочешь ли ощутить его в своём рту, а, пришелец?»

— Спасибо, — Тэ пытается благодарить искренне, но выходит отстранённо и скомкано. — Любой другой бы от меня избавился.

А Чонгук думает, что если бы не отыскал в тэхёновых глазах всепоглощающую бездну одиночества, если бы не чувствовал, как тот отчаянно хочет получить хоть крупицу чужого тепла, то, быть может, и вывез бы Тэхёна подальше, перекладывая с больной головы на здоровую. За такие мысли абсолютно не стыдно, ибо привык один и к другим не привязываться, а теперь понять не может, отчего так сильно тянет приласкать, погладить и сказать, что всё будет хорошо. И он бы не соврал, пытаясь построить для Тэхёна тот мир, в котором он смог бы искренне улыбнуться. Он уверен, что улыбка у Тэхёна до тепла в груди обворожительна.

Подобные излишне человеческие мысли были в новинку, но отторжения не находили. Чонгук, быть может, прекрасно понимал мальчишку напротив, вжимающегося в кровать, обнимающего колени и смотрящего так по-щенячьи, что в сердце ёкало и просило прекратить чужие страдания. Кто бы мог подумать, что ночной курьер, убирающий за другими трупы, мог чувствовать нечто подобное? Если бы Чону сказали об этом раньше, он лишь посмеялся бы саркастически, зарываясь в себе поглубже.

— Может, спать хочешь? — Чонгуку не нравилось, к чему вели его мысли, оттого попытался оборвать неожиданно жаркий поток, стягивающий узлы в груди. — Можешь ложиться на кровать, а я на диване посплю.

Тэхён совершенно не хотел спать, всерьёз раздумывая над словами «одиночества», призывающего броситься Чонгуку на шею и получить наконец то тепло, которого так долго не хватало. Внезапное понимание рвало в клочья, прокручивая в голове кадры, в которых Тэ сейчас садится на чужие колени, дотрагивается чужих щёк и накрывает изящные губы, радуясь, что на сегодня он не одинок. Но стоило прогнать подобные мысли к чёрту, ведь Чонгук может оттолкнуть, сделать больно, не принять и будет абсолютно прав.

— Не хочу один, — шумно выдыхает Тэ, поднимая глаза и страдальчески заламывая брови. — Одному страшно.

Не сказать, что Чонгук не ожидал ничего подобного. Мальчишка нуждался в ком-то, и это было видно невооружённым взглядом. И раз уж сегодня его выбор волей случая пал на Чона, отступать было некуда, да и особо не хотелось.

— Хорошо, — кивком согласился Чонгук, легко поднимаясь с пола и разминая саднящие колени. — Я сейчас приду.

Краем глаза наблюдая за тем, как Тэхён встаёт с пола, слегка пошатываясь, Чонгук отправился к шкафу, чтобы нашарить Тэ хоть какую-нибудь одежду, пригодную для сна. Выбор пал на старые пижамные штаны, из которых Чон давно вырос, но тощему парню они подошли бы как нельзя кстати. Сам Чон уже давно спал голым, наслаждаясь касанием мягкой ткани постельного белья к молочной коже, поэтому стоило отыскать что-нибудь тоже.

— Держи, — кинув штаны в сторону Тэ, Чонгук, не стесняясь, стащил с себя футболку и джинсы, ощущая изучающий взгляд на теле, и натянул старые шорты, поворачиваясь к кровати.

— У тебя красивое тело, — смущаясь и надевая чужие пижамные штаны, заметил Тэхён, не сводя взгляда с чонгукова торса. — Аж завидно.

Тело Тэхёна было не менее статным, но Чон решил умолчать об этом, подходя к кровати и откидывая одеяло в сторону.

— Забирайся.

***

Сон не шёл. Чонгук просверливал потолок взглядом, прислушиваясь к спокойному дыханию на другой стороне кровати, а потом к шороху ткани и внезапному громкому стуку чужого сердца. Тэхён, забавно жмурясь, подползает ближе, утыкаясь взмокшим лбом в чонгуково плечо. Жмётся так осторожно, как недоверчивый щенок, холодными пальцами обхватывая запястье, приобнимая.

А Чонгуку так отчаянно хочется согреть, что он медленно, чтобы не спугнуть, поворачивается к Тэхёну и отмечает, что тот бесшумно плачет, пряча глаза под мягкой чёлкой. И Чон вдруг не замечает, как легко просовывает руку между Тэхёном и кроватью, притягивая к себе. Не замечает, как обнимает неожиданно нежно, прижимая тэхёнову голову к плечу, поглаживая по густым гладким волосам. Не замечает, как касается его виска, отдавая тепло губами, успокаивая.

Тэхён понимает, что ведёт себя до ужаса глупо, напрашиваясь на чужое тепло под запретом, но оно сейчас настолько катастрофически необходимо, что дыхание перехватывает. Жаться к Чонгуку приятно. Ощущать себя в кольце его рук приятно. Чувствовать его неожиданно успокаивающе. Отстраняться и тянуться к горячим губам в какой-то степени неправильно, но жизненно важно.

Тэхёновы губы чуть тёплые, дрожащие. Та осторожность, с которой он прижимается к Чонгуку, умиляет, заставляет подаваться вперёд и касаться его губ своими, не торопясь обхватывая нижнюю, улавливая вкус крови из недавно поджившей ранки, но этого чертовски мало. Чонгук неожиданно хочет ощущать Тэхёна полностью, сильнее сжимая в объятьях и проникая языком в мокрый рот.

Тэхён низко стонет в поцелуй, и это рвёт на части, скребётся в груди, отдаётся внизу живота горячим желанием, от которого не убежать, не скрыться. Язык Тэхёна опасливый, но умелый, оплетается вокруг чонгукова, и приходит очередь Чону мычать от удовольствия, блуждать ладонями по нежной коже, зарываться в глянцевых волосах, целовать глубже и мокрее.

Легко пересадив Тэхёна на бёдра, Чон находит в глубине его чернеющих и затуманенных глазах ломающее желание, трактуемое по-разному, но сходится всё к одному. Переводит взгляд ниже и наталкивается на милую родинку на носу, которую хочется попробовать языком.

Чонгук ласково, невесомо касается его тонких изящных рук подушечками пальцев, поднимается к предплечьям по следам вен, ощущая, как покрывается мурашками мягкая песочная кожа. Ведёт дальше и любовно обводит выступающие под футболкой ключицы, щекотно поглаживает шею, замечая, как подрагивают пушистые ресницы, смазано дотрагивается до подбородка и останавливается на уже горячих алых губах, обводя и словно обрисовывая в памяти. Режет пальцы о выразительные скулы, скользит по мочке уха, обводит кристаллик серёжки и закусывает губу от тотального и непростительного обаяния, побеждающего и не оставляющего права на отыгрыш.

Тэхён ломается на «до» и «после» под напором внутренних голосов, плавится от прикосновений, дрожит от желания, затемняющего взор, приносящего то тепло, что ещё никогда не было, но так отчаянно хотелось улавливать на чувствительной коже. Такое опьяняющее, такое тягучее, оно забирается под кожу от каждого касания и разливается океаном, унося прибрежными волнами. Слегка сбивчивое дыхание Чонгука оседает осенней моросью и холодит кровь от предвкушения.

В руках Чонгука Тэхён мягкий, как глина, податливый и чертовски милый. Он пошло закусывает губу, водит подушечками пальцев по торсу, словно бьёт током, обрисовывает кубики пресса, словно запоминая. Он скользит кончиком языка по губам, и это выглядит непростительно возбуждающе, сжигающе все предрассудки, все посторонние мысли. Тепло в паху нестерпимое, ноющее, заставляющее резко вжать послушное, восхитительное, преступно стройное тело в матрас и нависнуть над ним, просверливая взглядом затуманенное сознание, напиваясь желанием, текущим по венам.

Тэхёновы губы одним своим видом просят не оставлять, не останавливаться, согреть, овладеть, и Чонгук слушается, задирая белоснежную футболку и целуя нежную, пахнущую чем-то опьяняющим кожу, горящую от прикосновений. Она чуть ли не плавится, заставляет исследовать языком, губами, покусывать маленькие соски, поглаживать впалый живот, обрисовывать языком милый пупок.

Тэхён падает в чёрную бездну, но теперь она неожиданно не пугающая, а наполнена тёплыми ласками, на которые каждая частичка тела мурашками отзывается. Удовольствие кружит голову, заставляет Тэхёна просить ещё и ещё спасительного тепла. Заставляет тянуть руки и получать милосердные поцелуи в израненные запястья, исцеляя, в тонкие пальцы, желающие зарыться в чужих волосах. Томительные поцелуи сладкие, собственные полустоны вбиваются в голову и отдаются эхом, напрочь искореняя мысли, почему не отталкивает, почему принимает, почему дарит ценное.

Чонгук тянет белоснежную футболку вверх, а Тэхён перед ним такой желанный, просящий, распалённый, умоляющий взглядом. Облизывает губы, а у Чона всё внутри переворачивается от этой его естественной привычки, выглядящей преступно пошло, невыносимо развратно. Тэхён тянет Гука на себя, а тот противиться не может, отдаваясь во власть чужих губ, что целуют горячо, глубоко, мокро, заставляя раствориться, хотеть ещё, забывая, что встретились при плохих обстоятельствах и пару часов назад.

Тэхён под Чонгуком плавно ёрзает, извивается, просит чего-то запредельного, безумно горячего, а Чон понимает всё с полужеста, с полувзгляда, рукой нашаривая на прикроватной тумбочке маленький тюбик с прозрачным гелем, пахнущим спелой вишней, так подходящей отдавшемуся в чужие руки.

Старые пижамные штаны вместе с бельём и шортами остаются в стороне, равно как и все мысли, что спать с парнем ново и в какой-то степени неправильно, но так желанно. Смазка холодная, скользкая, внутри податливого тэхёнова тела согревается до приятного тягучего желания оказаться там не пальцами, а стояком, давно мешающим рационально рассуждать и делающим почти безумцем, застилая похотью.

Тэхён вздрагивает и зажмуривается, вцепляясь в тёмные простыни, ощущая внутри инородное, но неожиданно не отвращающее, жутко приятное. Один палец дополняется вторым, растягивает девственное, ласки не знавшее. Тэ смущается, прячет глаза и стыдливо понимает, что голос чудовища неожиданно прав: ласка решает все проблемы. Из-за этого хочется отдаваться полностью, растекаться в чужой постели и собираться нежными руками заново, сочувственно массирующими подтянутые ягодицы.

Чонгука накрывает волной безумного жара, когда он вжимается в гладкие тэхёновы бёдра, забрасывает тонкие щиколотки на плечи и входит в мягкое, как подтаявший шоколад, сводящее с ума тело, отзывающееся низкими, хриплыми, заставляющими хотеть ещё и ещё стонами. Входит медленно, когда хочется жёстко и быстро. Останавливается, давая привыкнуть, а тэхёновы глаза горят и умоляют: быстрее.

Чудовища в голове Ким Тэхёна замолкают, забиваются в угол, скулят от страха, когда горячий, внушительный чонгуков член задевает самую чувствительную точку, заставляя прогибаться в спине, умоляюще заламывать брови и кусать губы до металлического. Из глаз от боли катится солёное, но не угнетает. С губ против воли срываются стоны с каждым толчком всё громче, развязнее, ниже. Тело пламенеет сладкой лихорадкой, удовольствием, а не как всегда болью и отчаяньем. И Тэхёну хочется слиться с Чонгуком воедино, лишь бы только не останавливался, лишь бы только до краёв заполнял звенящую пустоту.

У Чонгука дыхание перехватывает от того, насколько внутри Тэхён узкий, мокрый, горячий, насколько сильно сжимает и сам подаётся бёдрами, стоически терпя боль на грани удовольствия. Быть нежным в один момент становится невыносимо.

И внутренние замки все рвёт и отбрасывает, когда Чонгук встречается затуманенным с неожиданно томными, тёмными, буквально приказывающими глазами. Глухой рык из горла вырывается, тело само вжимает прекрасное в матрас так сильно, что пружины скрипят. Двигаться быстрее приятно до сумасшествия, целовать икры восхитительно до безумия, ощущать, как Тэхён отчаянно жмётся ближе, сбрасывает ноги с плеч и обхватывает ими талию, заставляя упасть на себя, крышесносяще до красных засосов на изящных ключицах, до укусов на изгибах плеч, до красных царапин по мокрой от пота сильной спине, до сжигающего дыхания в уши.

Оргазм накатывает, припухшие губы отчаянно просят поцелуя, просят сжать тэхёнов член, упирающийся в живот, и ласкать урывками, но нежно, обводя мокрую от смазки головку. Тэхён подаётся быстрее, постанывает, обхватывает крепкую шею дрожащими руками и полузадушено вскрикивает, выгибается, сжимая пальцы на ногах и изливаясь в чонгукову мягкую руку, затягивая в страстный поцелуй на изломе оргазма.

Чонгука током прошибает от чужого оргазма, что можно почувствовать в воздухе, захлебнуться, раствориться, не существовать, и он кончает с последним глубоким толчком, онемевшими мышцами и звенящим в ушах именем, вдавившись по самое основание, дыша так тяжело, что умереть хочется. Да и не столько от дыхания, сколько от очаровательно красивого парня под собой, жмущегося так трогательно, обнимающего так ласково, словно в одном Чонгуке и нуждается. И Чон готов поверить в это, выскальзывая из чужого, но такого близкого, и обнимая так крепко, что, кажется, отделить уже нельзя.

— Можно я останусь и завтра? — устало шепчет Тэхён в мокрую чонгукову шею, улыбаясь одними уголками губ, подмечая, что в голове кристально чисто, а в теле так легко и приятно, что, кажется, лучше уже и быть не может.

— Хоть навсегда, — неожиданно для себя правдиво отвечает Чонгук, чувствуя светлую улыбку кожей, прижимая Тэхёна ещё ближе, вдыхая травяной запах тёмно-русых волос, взмокших от пота, целуя в макушку.

«Если это поможет, я не против даже продаваться, как Минхо», — всплывает в голове собственный голос, но Тэхён его не слышит, закрывая глаза, растворяясь в тепле, что так жаждал и наконец получил.