Часть 30
– Смотрите, кто заговорил! – комментировать чужие фразы Артем любил всегда и делал это с особым изощрением.
– Ага, физиология, – кивнула я, мысленно поставив себе галочку. – Человеческая.
– Тебя же, детка, модно использовать в качестве наглядной пособии на уроках анатомии. Манекен – прошлый век.
– Почему меня? – спросила я, наивно ожидая дифирамбы в свою честь.
– Я слишком идеален для подобных посиделок, – на последнем слове он изобразил руками кавычки. – Дети будут смотреть на меня и завидовать, осознавая свою собственную юродивость. А вот глядя на тебя в их юных разумах будет лишь одна мысль: «Oh, my Goddess! Я всегда верил, что может быть нечто хуже изображения в моем зеркале, но чтобы так очевидно!« В общем, ты будешь дарить людям радость.
Надо было видеть его лицо во время пламенной речи – кошара, окунувшийся в чан с валерьянкой и тот менее сияет. Не зацикливаясь на своей победе, если не считать не сползающей с лица широкой улыбки баллотирующегося на ближайших сельских выборах депутата, Артем подошел ко мне, поправил свисающее боа, запахнул потуже мой, условно мой, шелковый китайский халат с вышитыми на полах дракончиках, путающихся в причудливой мозаике иероглифов, на воронье гнездо (в которое превратились мои некогда чудные локоны) он установил широкополую шляпу, далее его оценивающий взгляд упал к моим ногам и стал неимоверно скептическим. Дело в том, что босоножки, в которых я пришла, то есть доковыляла, теперь представляли собой «нечто». «Нечто» имело потрепанный вид: лямки порваны, а их изглоданные концы непрезентабельно по-бомжатски торчат во все стороны, покоцаные каблуки держатся на соплях, целы лишь заклепки и подошва.
– Слушай, ты... просто... нет слов, – не нашелся, как обозвать меня Шерхан, опустившись передо мной на колени.
Он расстегнул эту ненавистную обувь, высвободив мои измученные конечности, а вместо них предложил два огромных тапка один в форме очаровательного щенка, другой форме не менее очаровательного котенка. Смотрелись они прилично, но не с данным моим видочком, да и не в паре. Хотя это не самое страшное. Оказалось, что при хождении, тапок-щенок тявкал, а тапок-котенок мяукал, вместе они создавали идиллическую какофонию: «Гав! Мяу! Гав! Мяу!«
Артем лишь тихо усирался, то и дело прыскал в кулак, а в перерывах между этими разучивал меня жизненно-необходимым моему новому образу словам:
– Скажи «мрак» – я изумленно уставилась на него, а он не признавал своей фантастичности, вдохновенно продолжая меня учить, видимо, принимал меня за попугая: – Точно, «мрак» ты знаешь. Скажи: «но-но!«
– Скажу: «Ты псих!«
– Почему?
– Скажи «мрак», скажи «но-но!« – передразнила я его.– Ты совсем «того»? Решил навек распрощаться со своим... – я многозначительно уставилась ему в лоб, совершенно точно зная, что где-то там должен находиться мозг.
– Ничего я не «того», – нахально перебил Артем. – Ты спасения хочешь? Супермен в лице меня гарантирует тебе это.
В его сверх способности верилось мало, то есть не верилось вообще. Хотя, если рассуждать логически, то они у него все были. Например, влипать в неприятности, калечить мое тело, издеваться надо мной... В общем, сплошняком минусовые способности. Даже если бы он обладал какой-нибудь типической сверх-способностью, типа человек-огонь, от него и то была б польза. Хотя с таким свойством он, наверное, сжег бы меня дотла, превратив в пепел, и развеял над планетой где-нибудь в слоях атмосферы. Но о его спасительных способностях не приходилось и мечтать.
– Окей, выкладывай план.
Предложение далось мне с трудом. Это мне – ярой пацифистке без криминального прошлого! Когда в душе мне хотелось ругаться, орать, кричать, обвинять, обзываться. И это далеко не полный список. Мы уже, будто сотню лет сидели в этой комнате, а ему лишь бы развлекаться! В общем, я была непривычно зла. Артем об этом даже не догадывался, хотя кому, как не ему, быть в курсе своего воздействия на робких впечатлительных барышень с куриными мозгами с напрочь отсутствующей в них женственностью. Но он решил соблаговолить и снизойти до ответа:
– На этой фотографии, – он ткнул мне под нос небезызвестное изображение в строгой деревянной рамке, – ты имеешь честь наблюдать Арину Родионовну, няню...
– Пушкина! – блеснула я интеллектом.
Шерхан и ухом не повел, и глазом не моргнул, а тем же учительским тоном продолжил:
– ... Анатолия Светова, сына мэра.
– У него есть няня? – не удержалась я от вопроса.
– Прикинь! – правая бровь взмыла вверх в причудливом изгибе.
– Но... я думала...
– Ты в последнее время частенько этим занимаешься. Это все мое влияние, – самодовольно заключил Артем. И вновь вернулся к менторскому тону: – Няня Толика большая фанатка сама понимаешь кого и употребляет в своей речи словечки из речи своего идола, одевается всегда как попугай, с другими общается надменно. Вижу твой дикий взгляд а-ля «а на хера ее тут держат?» Понимаешь, она встретила их сына, стала членом семьи, так как это где-то на уровне их личной Шизы.
– Значит, я должна выдать себя за нее?
– Ага, верно мыслишь, малышка!
– Нет! Я не могу так. Это же вранье!
– Где твой нимб, детка? Потеряла? Или в ломбард заложила, чтобы достать денег для сиротского приюта?
– Как ты можешь говорить подобные вещи?
Наши голоса сорвались на крик.
– Да ты ведешь себя, будто святая. А сколько ее в тебе, этой святости?
– А сколько в тебе святотатства?
– Достаточно, чтобы...
Договорить он не успел, потому что зонт двери предсмертно хрустнул, и в комнату вломились два античных шкафа в черных костюмах. Меня мгновенно посетил ступор, лишь глаза забегали, а затем остановились на Артеме. В его взгляде была мольба, отчаяние, что меня переполнила жалость, которая чуть ли из ушей не полилась. Я отмерла и погрозила пальцем охранникам:
– Но-но! – затем повернула фейс к Шеру и поманила его указательным пальчиком: – Парниша!
Парниша ждать себя не заставил, поддел мои руки и повел на выход. Мои тапки истошно гавкали и мяукали, а обоим людям в черном передался мой недавний ступор. Теперь они вдвоем раззявили рты, распахнули глаза.
– Прошу вас, Арина Родионовна, – учтиво открыл мне дверь мой кавалер, а оба охранника, вмиг оценив ситуацию, метнулись к входу и встали по обе стороны в стойку «смирно».
Я вздернула нос и не глядя на них, выплюнула на входе:
– Мрак! – и гордо, насколько позволяли тапки, продолжила с величавым видом свой путь.
Рядом беззвучно трясся Шер. Я висела на его руке и тоже тряслась. Сначала импульсивно – просто потому что мне передавались движения мужа. А к тому моменту, когда мы достигли второго этажа, меня пробрало, и я расхохоталась. Артемка тоже перестал себя сдерживать и заржал на всю мощность. Благо, людей здесь не было, так что мы не привлекали ничьего внимания.
Вот оно – сумасшествие. Ржу как ненормальная по пустякам. Или, наоборот, страдаю. Не жизнь, а мороженое вприкуску с солеными огурчиками.
Наконец, оторжавшись, я задала ему мучивший меня вопрос:
– А почему они выбрали такую... интересную женщину для воспитания единственного сына? – и начала скидывать тапки и разматывать боа.
– Ее зовут Арина Родионовна, – с видом «ну и что тут непонятного?» откликнулся Шер.
– И что?
– Родители решили, что если у него будет няня с таким историческим именем, то сынок вырастет гением, – нехотя поведал Артем.
– Чушь...
– Каждый сходит с ума по своему. Твоих-то тараканов никто не тревожит.
Я вздрогнула про этих маленьких коричневых противных пронырливых усатых гадах, скинула в довершении к остальным вещам огромную шляпу и была готова спуститься вниз, к людям, не всеобщее обозрение.
– Артем, не напоминай мне больше о... тараканах, пожалуйста, – попросила я его.
В моих глазах плескалась обреченность. Нет, не из-за прытких усатиков, а потому что это было страшно – идти в подобном виде. Шерхан просто крепко взял меня за руку и потянул за собой вниз.
Я ожидала осуждающих взглядов, смешков, тыканий пальцем, но, как это обычно бывало в компании Шера, все людское внимание было устремлен к нему, а не на мою скромную персону. По мне лишь скользили взглядом. Сначала заинтересовано, мол что это она делает рядом с таким красавчиком, затем удивленно, мол что это она делает рядом с таким красавчиком, а затем и вовсе взгляд терял всякий интерес и приобретал некое отвращение, которое при возвращении на моего спутника тотчас пропадало и вновь приобретало одухотворенное желание.
Не так уж и глубоко в зал мы забрели, когда на нашем пути выросла... богиня. Высокая, возвышенная, величественная. Темные волосы воздушными локонами ниспадали ей на плечи, обрамляя аккуратное лицо с идеальными чертами лица; в меру большие темно-карие, почти шоколадные, глаза аристократичный нос, ровные губы без излишних выпуклостей; на шее золотой антикварный медальон. По ее телу струилось легкое атласное платье длиною чуть ниже колен и без присущего всем дамам на этой вечеринке декольте, даже плечи не были обнажены – из покрывала узорчатая накидка. В руках эта леди держала брендовую сумочку, а ее ноги были обуты в туфли на высоком каблуке, тоже брендовые и, чует мое сердце, невероятно дорогие.
Эта девушка впечатляла меня.
Ей хотелось подражать.
Не из-за ее одежды. Или из-за того, что она так красива, не в пример мне. Было нечто иное. От нее исходило неприкрытое величие, заставляя окружающих испытывать к ней уважение и благоговение.
Не задержись мы с Шером на лестнице, выплескивая свои эмоции, то имели бы возможность познакомиться с ее кавалером, который мгновение назад ускакал за напитками. И, если бы это случилось, сейчас все прошло бы по другому сценарию. Но жизнь полна случайностей и поворотных моментов, которые так и норовят наполнить жизни людей своим присутствием. Так что сия судьбоносная встреча обошла меня стороной – тайными тропками по болотистым местам, где и полегла смертью храбрых.
Артем поприветствовал свою знакомую (теперь стало очевидно, что они знакомы). Она его тоже. Никаких «деток» и «малышек», язвительных замечаний и пошлых шуток. Лишь теплая улыбка и добрый взгляд. Так встречают людей, которые тебе дороги и близки сердцу, от вида которых на душе тепло, светло и цветут ромашки. Людей, которых ты никогда не обидишь, которых боишься разочаровать. Боже... Неужели я... рев?... Нет-нет!
«Если парень относится к девушке как к принцессе, значит, его воспитала королева», – вспомнилась мне фраза, прочитанная в статусе одной знакомой. Шер относился к своей знакомой именно как к принцессе, даже облобызал поданную ему аккуратную ручку. Вот только его мама, насколько я помню из рассказа Сени, под категорию королев не проходила. Только если «снежных», но это не тот формат. Да и королевское отношение у этого парня не ко всем дамам, в отличие от его братика Оливера – вот уж кто ведет себя как самая настоящая королевская особа. Олли с незнакомкой были даже похожи в этом, хотя внешне между ними не наблюдалось абсолютно ничего общего.
Вот тут-то до меня и дошло. Дело ведь не в манерах Артема, а в самой девушке. Это она заставляет его вести себя так по-мужски, как я его заставить не смогу. И... черт! Я все-таки... ревную!..
Пока я предавалась новому для себя чувству, принцесса, глядя на меня, спросила у моего Шеридана:
– Решил заняться благотворительностью?
Ни тебе «А это кто с тобой?» «Это твоя подруга?» «Меня зовут так-то. А тебя?»
Все ее великолепие померкло в моих глазах вместе с заданным ею вопросом. Это же открытый намек на мою убогость. Знаю, я и так не фонтан, а со своим новым имиджем еще краше, но королевские особы так не говорят!
Я страшно разочаровалась, расстроилась. Это плюсом к моей ревности. Так что, не прислушиваясь больше к их разговору, бросила Артему:
– Сама доберусь до дома, – оставила его с лже-принцессой и свалила.
Далеко свалить, увы, не получилось.
Только я пересекла широкую залу и попала в один из бесконечных глухих прохладных коридоров, безусловно, ведущих к выходу, как твердила моя память, мое бедное тельце неожиданно схватили за плечо и, прижав к стене, стали стягивать с него одежду.
– Насилуют! – истошно завопила я. – Спасите! Насилуют!
Юный маньяк-насильник, а судя по невесомым золотистым кудряшкам, большим невинным лавандовым глазам, белесым ресницам и россыпи почти невидимых веснушек (проступивших лишь из-за чрезмерного возбуждения парня) я могла бы причислить его к числу тру-ботанов, откинул меня к снова стене, я ойкнула и сползла по стенке на пол, сам отскочил к противоположной стене и поднял руки:
– Нет, я не насилую! – голосок у тру-ботана не был взрослым и надломанным, это был голос самого обычного взрослеющего подростка.
Наконец, я смогла приподняться, пробурчала себе под нос: «Спасибо, что прекратили меня насиловать», – и оценила остальной его облик. Огромный шкафоподобный детина с ухоженным видом: одежда с иголочки, руки наманикюрены. Впрочем, его одежда была вполне обычной: стильные остроносые ботиночки, белые летние брюки, подчеркивающие мускулатуру владельца, светло-голубая рубашка. Но в предстающей передо мной общей картине безошибочно угадывался типичный метросексуал.
– Зачем тогда Вы на меня напали? – рискнула я вывести его на чистую воду.
– Вы меня обворовали! – заявил взволнованный златовласый парень, поглядывая то в один, то в другой рукав коридора.
– Я? Нет! – честно-пречестно округлила я глаза. И когда бы я его обкрадывала – я вижу его в первый раз!
– Но Вы воровка! – с истеричными нотками в голосе провопил обладатель очаровательных кудряшек, делавших его похожим на купидона. – На вас... мои очки... и...
Я быстро стянула очки, чтобы отдать маньяку, полагая, что таким образом он скорее от меня отстанет. Его глаза расширились до невероятных размеров, а последними словами своего предложения он просто подавился:
– Что... это? Кто Вас избил? – все же спросил потрясенный парень.
– Ой... – я совсем забыла о своем непредставительном виде и напялила очки оратно на нос. – Это... Простите.
– Что простить? – очухался экс-насильник. – Скажите, что с Вами произошло? – в его голосе плескалось и вообще принимало водные процедуры искреннее сочувствие.
– Да так... об косяк я... случай, – сказала я ему правду.
– Ну-ну. А если серьезно? Девушка, поймите! Если это Вас ваш парень бьет, то обязательно будут прецеденты! С этим нужно бороться сейчас! Я Вам как будущий адвокат говорю.
Странно, я его представляю стилистом или дизайнером модной одежды. Но адвокатом?
– Хорошо, – я покивала головой.
– Так говорите. Кто, когда и с какой целью? – готовый к записи моих показаний он даже блокнот с ручкой достал из кармана брюк, хотя понятия не имею, как они могли до сих пор лежать там незамеченными, когда его брюки настолько облегающие?
Возвращаясь к даче показаний, целенаправленно меня никто не избивал. Лишь сама по собственной неуклюжести – вот правда. Только новоявленный адвокат мне все равно не поверит. А адвокат ли он вообще? Сначала изнасиловать меня пытался, потом принялся обвинять с особым пристрастием, чепуху всякую нес... А теперь говорит, что он встанет на защиту моих интересов. Интересненнько... Хм... Прикалывается, по-моему. А я вот возьму и тоже прикольнусь.
– Это мой муж, – печально поникли мои плечи, а из гортани раздался утробный скорбный вздох («как будто кто-то здесь издох» мысленно дебильно срифмовала я, но делиться стихами не стала).
– Муж? – ничуть не удивился блондин. – Да, в наше время сей прискорбный факт имеет место быть. Не стану обременять Вас цифрами, скажу лишь, что подобные случаи учащаются.
– Боже, и как мне теперь с этим жить? – начала я вживаться в роль униженной и оскорбленной, а еще покалеченной и, вообще, «с приветом».
– Да, это ужасно. Примите мои сопереживания. Я помогу.
– Спасибо. Мы женаты всего ничего, а он уже рукоприкладствует вовсю, – знаю, что это ложь. Но, в конце концов, расскажи этот парень кому мою историю – я буду отрицать. А если эта ложь дойдет до Шера, то мы с ним вместе поржем и скажем, что неженаты.
Это всего лишь безобидный прикол. Некоторые, вообще, насилием помышляют, а потом пытаются выдать себя за адвокатов... Я, может, тоже хочу веселья?..
– Вот только... – извиняющимся тоном вклинился в мои стенания парень.
– Что?
– Халат... Вы где его взяли? Я опрометчиво поступил изначально, набросившись на Вас. За это прошу принять мои извинения. Поверьте, они исходят из глубины сердца.
Вообще-то, обычно говорят «из глубины души», да и принять он просил меня свои «сопереживания», когда вся страна требует принять «соболезнования». В общем, какой-то мутный он парень, со странным лексиконом.
– Верю, – я старательно таращила глаза, но в очках этого ему все равно не было заметно, и выдумывала, как бы еще нагадить Артему, и даже придумала: – А это мой муж спер халат. Он ведь еще и клептоман. Спионерил и говорит, чтобы надела. Я не хотела. Честно. Но он меня заставил, даже в лоб зазвездил, – я потерла больное место, всхлипнув, и даже начала жалеть, что мой спектакль только для одного зрителя, и что он останется тайной для моего драгоценного мужа. Вот уж кто оценил бы его в полной мере. Хотя ему сейчас не до меня. У него же принцесса...
– Теперь все стало на свои места, – неожиданно сам себе закивал «адвокат».
– Что это значит?
– Все ясно. Это мой халат. Ваш муж украл его у меня. А увидев его на Вас, я его узнал и подумал, что это Вы его украли, – он раскаянно сложил ладони вместе и опустил голову: – Простите!
– Погодите... погодите, – начало медленно до меня доходить. – Это ваше? – я указала на халат.
– Да, – кивнул парень.
– Так Вы Анатолий? – пришла я к выводу путем мыслительных манипуляций.
– Да! Я Анатолий. А откуда Вы меня знаете?
– Ну, Вы личность известная... В журнале Ваше фото видела, – соврала я.
Анатолий поверил, кивнул и добавил:
– Конечно, я частенько появляюсь в СМИ.
Обсуждать с ним его знаменитость не особенно хотелось, поэтому я пошла ва-банк:
– А можно я Вам чуть позже вещи верну? Я точно верну! – а, вообще, лучше всего сейчас было линять. Все же то, что этот «адвокат» окажется другом Шера, никак мною не ожидалось.
А кстати, что Шер на счет своего дружка говорил? «У Толяна куча шмотья. Он даже не заметит...» Угу. Не заметил.
– Простите, девушка. Давайте, я дам Вам кое-что другое из одежды. А этот халат... Он ручной работы. Из Китая. Он мне... дорог, – виновато произнес Толя.
– Да? – мои глаза, как в диснеевских мультяшках, выскочили из орбит и подпрыгнули над макушкой на метр, потряслись, позвенели и вернулись на место.
Значит, с этим человеком дружит мой благоверный? Я ничего не путаю? Хм... Какой у него разнообразный круг знакомых. Конечно, неожиданно, что халат оказался не обычной тряпкой, хотя, зуб даю, у меня дома среди древнего шмотья есть точно такой же, только его привези не из самого Китая. Но производители, наверняка, желтолицые азиаты высокой популяции, оккупировавшие какой-нибудь бесхозный подвальчик одной их старинных пятиэтажек. А вот куплен он был пятилетку назад моей любимой бабулей в сельском бутике в качестве подарка мне на день рождения. Восторга у меня сие произведение искусства не вызвало, да и с размером бабуля не угадала, решив взять на вырост (причем размера на три больше моего), так что ему была заказана прямая дорога на балкон, где он с гордостью занимает свое место в мешке из-под сахара (ага, мы еще и такие мешки собираем).
Каким таким чудесным образом мой папандр позволил случиться тому, что после шикарного ремонта один из наших балконов все же превратился в свалку? Все очень просто. Он не учел зажиточность своего братца, дяди Макса, которому было жаль выкинуть хоть что-то из этого, даже не свое – чужое, он все барахло продолжает настойчиво складировать на балконе и не разрешает выкидывать на мусорку. Даже когда я вклинилась со своими супер-идеями, а именно: отдать вещи в детский приют, ведь на нашей «квартирной свалке» хранилось очень много детских вещичек, которые уже вышли из моды (хотя существует ли понятие «детская мода»? детям идет все!) и истрепались, так что Сеня «такое» носить категорически отказывался; мне дали отворот поворот. Мое предложение всегда казалось мне идеальным, и вся семья разделяла это мнение, вся, кроме дяди:
– Припадочные родственники! Это память! – вещал он, вставая грудью на защиту барахлишка. Он тряс объемной шевелюрой и подвернувшимся под руку ползунком, застревая Брестской крепостью в дверном проеме, ведущем к «домашней свалке». Брестской, потому что мы (его противники aka «припадочные родственники») не теряли надежды, что она падет, то есть он сдастся.
Надежда умирает последней, а пока мы вступаем в семейные баталии и стоически терпим поражения.
– Ты еще первый обкаканный подгузник сохранил бы, – восклицал папа.
– И сохранил бы, но в те времена у нас не было ни подгузников, ни достаточных средств, как тебе известно, мой обделенный чувством заботы о ближних непутевый младший брат!
– Кто еще тут обделенный, ты, барахольщик!
– Не барахольщик, а экономный...
– Жлоб! – только и искала повода для оскорблений Соня.
– Дочь! Немедленно возьми свои слова назад, – вопил Максим, злясь, размахивая кулаками и топая.
– И жмот! – поддерживал племяшку мой папа. – Жадный и беспринципный.
– Бедные дети ждут одежек... – тихо пищала я, но меня, по обыкновению, никто не слышал, только Егор, который брал на себя честь озвучить мои мысли:
– Макс! Сделай доброе дело и тебе воздастся. Пожертвуй сиротам. Они тебе «спасибо» скажут.
– Что их «спасибо»? Я и так жертвую... деньги. И мне никто из них не сказал «спасибо». а ведь сколько они смогли на эти деньги купить одежды... Вагоны, – его руки жестикуляцией изображали размеры вагонов, как рыбаки хвастаются своим уловом. – Да что там вагоны... Поезда одежды! А ты советуешь мне отдать им этот хилый балкончик нашего добра?
– Да! Да! Да! – не выдерживал папа. – Он тебе советует! Я тебе советую! Они тебе советуют! – он попеременно тыкал во всех нас, а дядя лишь морщился и хмурился.
В другом конце комнаты морщился Стас, дублируя мимику отца, хотя глаза его при восклицании моего папы «да!« разве что не мигали, выражая «+1» или даже «+стопицот». В отличие от своего отца, мой братишка имел свое персональное мнение, что все надо вышвырнуть, хотя в целом ему было барабану, храниться ли что-то на балконе или нет. Но семейство имело привычку действовать скопом, так что отсидеться в своей комнате у него не получилось, а теперь он, стараясь поскорее отвязаться от этого, мысленно готовил речь, что даже в «Готике», в которую он сейчас рубится, действует принцип «бросить старое при нахождении нового»:
– Пап, правда! Как только ты находишь новый инвентарь: снаряжение, аксессуары, броню, оружие, – гуманист-Макс вздрагивал, – ты оставляешь первоначальный, старый, в прошлом, потому что он уже не катит для продолжения квеста...
– Чего? – хмурился Максим еще сильнее и приседал в проходе, позволяя пребывающему в гуще событий самозваному репортеру, корреспонденту собственного назначения, который до этого бегал между нами и такал камеру в лицо говорившего, проскочить на балкон и заснять эксклюзивчик. Дело в том, что на этот балкон прорваться вообще нереально – обычно на двери висит амбарный замок сложной модификации, ключ от которого дядя таскает на шее.
Однажды, на одной из автограф-сессии ярая фанатка нашего графомана, лидерша фан-клуба «Эм Зи», как они по-современному сократили дядин псевдоним – Максимус Знающий, цитирующая моего дядю направо и налево, трепеща перед своим кумиром, на свой страх и риск спросила, что символизирует висящий на его шее кулон в форме ключа. Максим лишь благодушно усмехнулся и заявил, что это ключ к памяти поколений, к мемориалу канувших в Лету воспоминаний. Фанатка ответом впечатлилась и после очередного собрания в ФК дяди создала и там «мемориал воспоминаний», который пропиарила по-крупному. В общем, о мемориале с утра до вечера вещали практически все службы масс-медиа, так что и мы были в курсе событий. А папа еще долго припоминал Максиму его шедевральный ответ.
– Говорю, для продол... – пытался объяснить братишка.
– Какое еще оружие? – перебивал его собственный папаша, ужасаясь, как сын дошел до бандитской жизни.
– Максим, – вновь брал нить разговора в свои руки мой харизматичный братец Егор, – Стасик всего лишь пытается объяснить, что хранить старое нецелесообразно.
– Что значит нецелесообразно? – начинал реветь дядя, вмиг забыв о гангста-наклонностях сына. – Я логичен до опупения!
– Вот-вот, – хмыкал папа. – Только ты не логичен, а просто опупел.
На это папиного заявление Соня гадливо ржала и хлопала себя по коленке, как будто услышала невероятно офигенный прикол. Мой благоразумный папандр самодовольно хмыкал и заливался краской от гордости от осознания и признания факта, что он величайший приколист тысячелетия.
– Сами вы опупели, – обижался дядя, запирая балкон, предварительно за шкирку выволакивая оттуда сидящего на корточках Сеню, методично роющегося в мешках (камера при этом зажата между его коленей, чтобы не упустить ничего) и складирующего под футболку трофеи – какие-нибудь особенно уродливые вещички, которые являются безусловным эксклюзивом, а надежде выгодно толкнуть их в интернете.
Кажется, мой доисторический халатик все еще покоился на балконе, хотя не факт, что мелкий деляга-фарцовщик не сбыл его выгодно в мировой сети.
– Из Китая говорите? – чем черт не шутит. Лучше спрошу и буду уверена на сто процентов, что этот великолепно сидящий на мне китайский раритет не является на самом деле обычным китайским ширпотребом. – А Вы его лично купили? У китайцев?
Анатолий моему вопросу не удивился, но заметно замялся:
– Ну-у-у... Я в интернете заказал, – промямлил он, а затем гордо продолжил: – И вообще, там бирка есть: «Hand maid in China», – сделал он запись в блокноте и продемонстрировал мне. – Знаешь, что это означает? – он уставился на меня, замерев в позе античной статуи: одна нога выдвинута вперед, левая рука покоится на основании бедра, а на указательный палец правой руки он мечтательно нанизывал кудряшку.
Как и любой ценитель прекрасного, поклонник эстетической красоты, я была впечатлена. И даже не знаю, чем больше: то ли его красотой, то ли «хэнд мэйдом». С одной стороны, хотелось рассмеяться ему в лицо (но я бы так никогда не сделала), это ведь надо же говорить такую откровенную чушь, да еще и самым серьезным выражением лица. Я, конечно, не грамотей, но даже со своими скромными знаниями в инглише загадочное в данном контексте «maid» вызывало у меня бурю эмоций, а уж приписка «hand» и вовсе поражала мое и так буйное воображение. А с другой стороны, хотелось потискать Толика за щечки, потому что вся его шкафоподобность, хоть и была мила моему взору, не являлась преградой для ассоциирования лица владельца с детско-купидоньим. И все же меня немного пробирало на смех, то есть на истеричные всхлипывания. За них и принял мои потуги сдержать смех Анатолий и принялся суетиться о моем душевном состоянии. Зная, что от меня ответа сейчас не дождаться, так что не спрашивая моего разрешения, он повел меня коридорами-коридорами-коридорами вглубь замка. Самостоятельно дорогу обратно я точно не найду, так что запомнить путь я даже не старалась, лишь только шлепала босыми пятками, стараясь не спотыкаться. Хорошо, что здесь везде постелены ковры.
Толян привел меня в большую комнату, по всей видимости, являющуюся конференц-залом: посреди стоит длиннющий стол с удобными высокими стульями по бокам, венцом ему служит антикварный красавец письменный стол-бюро Викторианской эпохи (если я не ошибалась) из красного дерева. Выполнен он в виде двух тумб с крышкой, рабочая поверхность которой покрыта кожей. Этот стол хранит в себе память столетий и отдает мощью. А может все дело в его громоздкости... На стенах присутствуют картины современных художников, окна прикрывают делового стиля жалюзи. Растений в комнате не наблюдается, зато есть огромный книжный шкаф, выполненный в стиле раритетного стола, в котором, среди книг по всяким кодексам и законам и прочей политико-юридической литературе, я приметила знакомые корешки с вопиющими таинственными названиями: «Кость в горле голодной Моськи», «Река Забвения. 2251 способ окунуться без последствий», «Кровавое солнце. Лимонные слезы» и другие. Какой же популярный у меня дядя, я даже немного возгордилась, аж грудь колесом выкатила.
– Проходите, – девушка. Не стесняйтесь. Присаживайтесь, – он выдвинул мне один из стульев и, сказав, что скоро вернется, выбежал за дверь.
Мою голову стали посещать гадливые идейки взять руки в ноги и сбежать. Но, во-первых, я в этом замке скорее заблужусь и помру (и найдут потомки лишь мои бренные останки), чем отыщу выход, а во-вторых, на мне чужой халат (то есть мой... когда-то мой), уйти в нем я не могу, и снять его тоже не могу. Тупиковая ситуация.
Решив, что лучше ждать просвещаясь, я вскочила со стула и приступила к изучению висящих на стене картин. Думаю, хозяин просто очень любит современные течения искусства и тщательно следит за всякими тенденциями, а иначе, зачем бы ему так уродовать комнату? Конечно, я слышала о самых разнообразный модернистских изощрениях и даже целый курс лекций посвященных этой теме с профессором-фанатиком, по совместительству непризнанным гением с прической а-ля «я каждый день, вместо контрастного душа, начинаю с двух пальцев в розетку», отсидела, но процесс понимания мною этих картин запаздывал, как паровозик из Ромашково, предпочитая любоваться действительно очаровательными вещами, чем странными картинами.
Я остановилась напротив одной из них. Меня не покидал вопрос: «Чем думал художник, создавая сей шедевр?»
Понять этого я не могла, как и не могла понять сакрального смысла картины под названием «Да будет свет!« В центре облаченной в громоздкую деревянную раму картины изображен громадный деревянный корабль, в котором теснятся звери (каждой твари по паре) и бородатый мужик в балахоне (Ной). Сам Ноев ковчег покоится на верхушке Эйфелевой башни, которая отстроена не в Париже, а в джунглях, конструкция наполовину обвита лианами. Но это все еще цветочки. Апофеозом картины является летящая в ковчег сверкающая молния (это я заключила из названия), которую запустил не кто иной, как Зевс собственной персоной. Причем этот древнегреческий житель Олимпа изображен не суровым брутальным дядькой со сдвинутыми бровями, а издевательски хохочущим, но, тем не менее, брутальным (да, есть в нем жестокость). Лично для меня апофеозом картины был как раз последний штрих, но автор творчества относительно этого все же имел собственное мнение, ведь, я так понимала, что молния символизирует свет. В общем и целом, полный дурдом.
Остальные картины были того же характера что и первая. От них кружилась голова, и подкашивались ноги, их бессмысленность рисковала свести меня с ума. Нет, на самом деле все не настолько прискорбно, всего лишь небольшая гипербола с моей стороны, но, тем не менее, эти произведения искусства меня пугали, так что я стояла перед очередным шедевром и раскачивалась из одной стороны в другую, как в трансе.
За этим меня и настиг приятный баритон, как в рекламе изысканных автомобилей.
– Интересуетесь современным искусством?
Этот голос не принадлежал ни Толику, даже ни Шеру, так что я подскочила, как ошпаренная общипанная курица, и плюхнулась на свой стул.
После этого я рискнула посмотреть на говорившего. И обомлела.
В дверях стоял Железный Арни. Нет, конечно, не собственной персоной, а его местный двойник в лице мэра города Валентина Светова. Двойником его можно было назвать с натяжкой, но общей схожести никто не отрицал. У мэра даже кличка была похожая – Железный Валли. В плане своего «царствования» наш Валли был куда лучше Терминатора, которого население Калифорнии поругивало, да и уходить со своего поста он пока не собирался, в отличие от своего заокеанского коллеги. Также наш горячо любимый глава города не был засвечен в кинематографе, что отличало его от Арнольда. Раньше я видела нашего главу только в газетах и по телевизору, а еще напротив моего дома, прикрывая окна соседней девятиэтажки, красовался агитационный плакат с призывом о сдаче крови, с которого мэр счастливо улыбался с воткнутой в руку иглой. Даже я прониклась и, жутко-прежутко боясь вида крови, пошла в больницу и поделилась своей редкой кровушкой (для этого мне на глаза нацепили повязку). Что уж там я, даже Соня сходила. Хотя мнится мне, что она это сделала не от желания помочь, а только из-за денег, ведь когда она вернулась после сдачи крови домой, то очень гневно трясла зажатыми в кулаке тремя сотнями и полтинником, а в тот же вечер случайно вывела из строя всю сантехнику в доме.