Часть 20
– Ты еще и танцуешь? – Оливер кивнул, я продолжала осыпать его вопросами. – А твоя фамилия тоже Охренчик?
Теперь он заржал, уподобляясь своему братцу. Фамильная черта у них то ли? И все равно они разительно отличаются друг от друга.
– А-а-а! У меня, слава богу, нормальная фамилия! – давясь смехом, сказал парень. – Мы же с ним не родные. Двоюродные.
– А твои родители не против, что ты поешь?
– Неа, – как-то сдулся Оливер. – Они уже на небесах. Рест ин пис25, – Олли легонько поцеловал кончики пальцев и отсалютовал в небо.
– Ой, прости, – мне сразу стало неловко. – Я такая нетактичная...
– Ты же не знала. Это нормально.
Между нами образовалась неуютная тишина, которую хотелось разбавить. Я рискнула.
– Все так лебезят перед тобой. Не раздражает?
– Да не особо. Бывает, конечно. Но вот ты же нет. Хотя ты девушка и вроде должна по мне с ума сходить, – он озорно мне подмигнул, – но ты не сходишь, полностью доказывая свою нормальность. Это клево. Но ты все равно девушка, а значит, можешь помочь мне понять логику моей девушки. Да ведь?..
На меня уткнулся умоляющий взгляд с расширенными зрачками, обрамленными теплой морской радужкой, который я не смогла проигнорировать.
– А у тебя проблемы?
– Есть немного. Я от нее без ума. Даже несмотря на то, что она в парике ходит, – начал свою речь Олли, но я его перебила.
– В парике?
-Ага, прикинь, – я прикинула и посмеялась с ним на пару. – Тебе повезло больше. Наш маленький ханчик в парике не ходит.
– В смысле Шер?
– Ага.
– Это радует.
– В точку, – согласилась я с Олли.
– А вообще вот в чем дело. Я оставил ей свой номер, а она вроде как тоже ко мне неравнодушна, но так и не позвонила. Зато с утра сегодня отзвонилась и назначила встречу... Где бы ты думаешь?
– Не знаю. Где?
– В морге! – выгнул брови Оливер, кажется, мои глаза повыскакивали из орбит.
– Она некрофилка? – Спросило мое любопытство.
– Понятия не имею. Вроде нормальная с виду. Импульсивная немного, но это ей идет.
– Да уж...
– Вот-вот. Думал, может, ты мне поможешь...
– Вряд ли. Знаешь, я немного далека от подобных... штучек.
– Жаль...
– Жаль... Но все равно хорошо, что встретились. Я никогда так с девушками не общался! Ты мой первый друг с сиськами! – радостно возопил он, я стушевалась и вспыхнула.
– Эмм... Может, я буду друг женского пола? Так безобиднее звучит...
– Ну, хорошо, – легко согласился он. – Но можно тогда я тебя сокращенно буду звать ДСС?
– Так вроде тоже безобидно... Ну, ладно. Только не расшифровывай на людях.
– Договорились! А ты можешь называть меня ДСЧ! – Еще радостнее возопил он.
Я аж поперхнулась коктейлем. Я была всего лишь красная? Теперь я пожар!!!
– Классно я придумал? – радовался сидящий напротив парень.
– Ага. Только давай я тебя просто друг буду называть.
– Да ладно тебе! Мне не обидно, если ДСЧ. Можно, конечно, ДСБЧ... Но я не настаиваю, – он посмотрел на меня, в его глазах плескался задорный огонек. – Тебе как больше нравится?
– Лучше первый вариант! Пусть так, только не расшифровывай! – отчаянно попросила я.
– Хорошо! Твое слово для меня закон, ДСС!
– Ладно, ДСЧ ...
– Вот видишь, как здорово! – Он посмотрел на часы. – Слушай, уже свидание скоро, надо бежать и усыпать морг цветами. Кстати, девушки какие цветы любят?
– Разные девушки разные, – многозначительно ответила я.
– А ты какие любишь?
– Я люблю ромашки...
– Здорово! Лан, я побежал. Не скучай, – перебил меня Олли и, чмокнув в висок, убежал, не расшаркиваясь на прощания.
– ...но не факт, что твоя любовь тоже их предпочитает, – скорее по инерции, чем для того, чтобы быть услышанной, досказала я.
Надо же, я только что общалась со звездой... Что я должна испытывать как обычный человек? Неловкость? Смущение? Замирание сердца? Всё мимо. Ничего такого. Просто обыденное общение, как с любым другим человеком. И совсем он не звезданутый, как многие про них думают. Обаятельный для всех не только со сцены, но и в жизни. Простой, открытый, общительный. А во мне ему понравилось то, что при первой встрече я сделала вид, что узнала его, но не стала портить его маскарад для меня, не стала говорить, чтобы он не мучился. Хотя на самом деле я просто его не узнала. Фу, как я только сама в своих мыслях разбираюсь?.. Если все упростить – он подумал одно, я другое, но в итоге все вышло неплохо. Правда, изначально я прочила его себе в парни, но это, конечно, было наивно, ведь у него, оказывается, есть любимый человек. И у меня тоже есть муж. Хоть и не любимый. Но муж. А это уже накладывает на меня некую ответственность. Зато с Олли я могу общаться спокойно, зная, что мы друзья.
– Извините, а вы его девушка, да? – вырвал меня из глубоких раздумий звонкий голос того паренька в наушниках, Мики, который стоял около моего стола.
– Эээ... Вообще-то... – я как раз собиралась опровергнуть его слова, когда он перебил меня.
– А вы хорошо смотритесь. Вы мне нравитесь.
– Спасибо, Только...
– Мне кажется, Оливер сделал хороший выбор.
– Но...
– Я сразу понял. Он бы не смог прогадать. А можно я Вас сфотаю?
Я честно хотела отказаться и даже рот открыла, но он очень быстро достал из складок широких штанов телефон и сделал снимок. Я даже среагировать не успела, а прыткий малый уже во всю благодарил меня, тряся за руку:
– Спасибо! Вы такая фотогеничная! А можно еще один снимок?
– Нет, – тут же вырвалось у меня. – Я думаю, хватит.
– Хорошо, – чуть расстроился Мика. – А Вас как зовут?
– Лена, но...
– Спасибо Лена! Ну, я пойду?
Я кивнула и попрощалась с ним. Я, наверное, жутко обескураженная на снимке вышла... Я вообще никогда нормально не получаюсь. Но ладно. Кому он этот снимок покажет? Максимум – своим дружкам, хотя им что до Оливера, что до меня глубоко пофиг.
Решив, что лучше мне смыться из «Мака» пока меня не растерзали его случайные фаны, я отправилась домой надеясь, что мотоцикла уже не будет, так оно и оказалось. Только на улице я обнаружила, что так и иду в толстовке Оливера. Сняла ее и понесла в руках, а дома аккуратно сложив, убрала на верхнюю полку своего шкафа.
Не зная чем себя занять на остаток дня, я полазила в сети, попыталась начать читать книжку про путешествие одной разведенной дамы, которая поехала есть в Италию, молиться в Индию и любить в Индонезию, но книга меня только разморила и я задремала, проспав до самых сумерек, а потом меня разбудил дядя, который счастливо тыкал в мое плечо указательным пальцем и во всю глотку вопил:
– Лена! Елена Родионовна! Ты почему спишь? Детское же время!
Как-то захотелось прихлопнуть его подвернувшейся под руку книгой, как надоедливый будильник, звонящий всегда не во время, но я отмела эту идею в сторону, посчитав ее чересчур вульгарной.
– А? Что-то случилось?
– Случилось! – убедившись, что я открыла глаза, он начал кружить по комнате, с подушкой, которую нагло вытащил из-под моей головы.
– А что случилось?
– Я дописал книгу!
Тоже мне новость! Он уже сто тысяч книг написал. А я думала, что что-то серьезное произошло.
– И что?
– Как что? – недоуменно уставился на меня Максим. – Она же уникальная! Она у меня юбилейная! Ровно пятидесятая, представляешь?
– Ух ты, – впечатлилась я цифрой, а еще тем, каким же надо быть талантищем, чтобы всякую муру пятьдесят раз переиздать. – Поздравляю!
Хотя мои поздравления действительно искренние. Дядя расцвел и кинулся душить меня в объятиях.
– А знаешь, как называется? Очень символично! «Сакраментальные изыскания души плотской иль страстей»
В каком месте символично?..
– А я думала, ты про Бугимена пишешь, – вдруг вспомнила я наш разговор по приезду.
– Так то давно было, – отмахнулся дядя Максим. – Ее я уже написал. Она в печати.
– Это замечательно, дядя. Еще раз поздравляю!
– Ой, да чего уж там, – раскраснелся он. – Это все душа требует творить. Зато сейчас у меня пока есть иные планы...
Он скосив на меня хитрый взгляд, потер ручки и подмигнул.
– Какие планы? – не оставила я незамеченными его потуги в выражении намеков.
– Еще один сюрприз! Готова к нему?
Боюсь, что нет, но...
– Да, конечно! Говори быстрее, что за сюрприз, – хотя, зная дядю, вполне могу предположить, что это что-то из ряда запрещенного или ядовитого...
Как его подарок на мое с Егором шестнадцатилетние. Любой нормальный родитель, как наш папа, например, подарил бы нужную вещь. Конечно, «нужную» в его понимании, но все же... Таким образом, Егору он подарил коллекцию книг про Гарри Поттера, а мне, как любимой дочери, шикарную дорогущую сумку из последней коллекции какого-то жутко известного дизайнера, до которого мне было до лампочки, для меня было важно лишь то, что она ненавистного розового цвета. И все равно подарки отца, какими бы они идиотскими не были, по сравнению с подарком дядя макса нервно курят в сторонке, завидуя его необдуманности, глупости, экстравагантности и бог весть каким еще его качествам. А подарил он нам... нечто весьма и весьма впечатляющее! Просто принес это в коробке и так и вручил, сказал, сами раскройте. Хорошо еще мы гостей не звали праздновать, ограничившись кругом семьи... Это было незабываемо.
– Там что-то шевелится, – сказала я, кинув взгляд на дно коробки.
– Да это шарик какой-то. – Уверенно заявил Егор и вознамерился вытащить его из коробки голыми руками.
Но черный «шарик» не дался, вытащив лапки и перебежав в другой угол. Меня это изрядно испугало, и я выронила коробку из рук, в результате чего она перевернулась, дав волю существу, которое тут же спряталось под кухонным диваном. Все переполошились.
– Это что ты принес, папа? – выкрикнула Соня.
– Паучка, – сознался дядя. – Очень даже милый, по-моему.
– Милый?.. – выдавила я.
– Милый! – Широко улыбнулся дядя. – Мне друг сказал, что дети любят таких зверюшек.
– Это не зверюшка! – расстроил его папа.
– А какой это вид? – спросил Егор, пытавшийся высмотреть паука под диваном.
– Та... Тарантино что ли...
– Тарантул?! – догадались Стас и папа одновременно, в свою очередь занявшие позицию на диване, не оставляя места другим.
– Да, точно, – утвердительно кивнул Максим.
– Он же ядовитый, – стал вразумлять отца сын. – Таких нельзя просто так выпускать!
– Ядовитый? А мне не сказали...
– Ты где его купил? – набросилась на него Соня.
– Не скажу, – ушел в несознанку Максим.
– Тогда мне тоже такого купи! – тут же потребовала она. – Почему у них есть тарантул, который сочит ядом, а у меня нет?
– Тут фонариком надо посветить, – донеслось с пола от Егора. – Дайте телефон.
Кто-то протянул ему свою трубку, братишка посветил, а потом резко отпрыгнул, приложившись макушкой о крышку стола, но все же выполз наружу, пропуская вперед тарантула, который теперь надвигался на меня. С впечатляющими криками я тоже отпрыгнула в сторону, а «паучок» без препятствий покинул кухню и отправился штурмовать просторы нашей квартиры. Возможно, это немного преисполнено слепых страхов, но мы, не покидая кухню, вызвали спасателей, которые сначала долго ржали над нами, потом сказали, что это не относится к разряду чрезвычайных ситуаций, а затем за умеренную плату все-таки поймали несчастное насекомое и забрали его с собой к всеобщей радости.
Надеюсь, новый сюрприз дяди не столь впечатляет своей экстравагантностью...
– Я купил дачу! – выкрикнул запредельно счастливый Максим.
– О! – неужели что-то приличное? – Так классно! А когда?
– Сегодня, – гордо выпятил он грудь. – Но документы будут только к выходным готовы. И поехать туда мы сможем только в субботу, – виновато сообщил он мне.
– Ну и что? Все равно здорово!
У нас ведь раньше не было дачи. А теперь есть! И какая разница, что надо немного подождать?
– Правда? Отлично. Тогда пойду сообщать остальным. Кстати, не знаешь, где они? – я неопределенно пожала плечами. – Ну, ладно, пойду, обзвоню своих из литературного кружка.
Как раз в этот момент затрещал мобильник. Я вдруг отчетливо осознала, что мне надоела эта песня...
Сквозь небольшие шумы прозвучала леськина требовательная просьба:
– Срочно на мосту!
– На к-каком, – растерялась я немного.
– На въезде.
Она захлопнула крышку своей гламурной дорогущей раскладушки, этого я не видела и даже не слышала, но представила так реально, будто Леся стоит сейчас прямо передо мной. Судя по голосу, у нее не все в порядке, то есть по такому безжизненному пустому лишенному эмоций тону вообще ничего подумать нельзя, а раз так, то я предполагаю наихудшее, и я даже спросить не успела, так ли оно. А теперь кляла себя в этом, спешно набирая номер такси и заказывая машину.
Такси приехало неожиданно быстро, обычно мне с ними не везет. Все время у водителя, которого агентство меня забрать отправит, либо колесо спустит, либо ему в зад кто-нибудь въедет особливо чайниковатый, либо пробки в городе образуются именно к подъезду к моему дому. Так что я была немного ошарашена, но в целом рада.
Водитель всю дорогу пытался выпытать у меня «на кой черт мне надо ехать в глухую ночь на мост», «не собралась ли я с него бросаться» и, если да, «можно ли посмотреть и заснять на видео». На что я категорически качала головой, мотая ею, словно у меня нервный тик конечной стадии с прогрессирующей шизофренией на пару, потому что я без конца пялилась на дорогу, нетерпеливо пытаясь углядеть впереди карету скорой помощи и милицейские машины с мигалками и завываниями сирены. Вернее, все это я мечтала видеть лишь в своем воображении, но никак не в реальности. Но на сидении ерзала достаточно драматично для того, чтобы таксист начал меня и жалеть и сказал, что не возьмет с «бедного больного дитя» плату. Кажется, я начинаю сомневаться в том, что он таксист... Неужели мне подвезло на маньяка? И приехал он быстро, и тачка у него без «шашечек», и вид у него достаточно впечатляющий воображение молодой девушки на предмет параноидального бреда.
– Дэвушка, ты нэ бэспокойса! Сичас мы тибя довэзом...
Блин! Куда он там меня, рожа армянская, собрался отвозить?
Я вжалась в кресло, пытаясь казаться незаметной и с чувством переживая новый страх. Оказаться убитой сегодня в мои планы не входило. Тем более, если жизни я лишусь сейчас, то на моей скромной могилке будет красоваться моя новая опупенная фамилия «Охренчик», а не родная приличная «Матвеева». Уверена, на похоронах мне даже отпевальщики завидовать будут! В обратном смысле, конечно. Но это если отпевальщики вообще будут. Да и если сами похороны тоже будут. Мало ли что на уме у Чикатило носатого – убьет, надругается и тело закопает. Фиг потом найдешь.
Так что умирать сейчас вот никак нельзя! Ни при каких обстоятельствах.
Водитель сидел рядом, без конца поправляя наползающую на глаза кепку из старинной протертой кожи, и хмыкал своим носом-грушей вселенских размеров:
– Ну, ты щэво, красавыца? Успээм мы к твой мост.
– А может я пешком? – пролопотал некто внутри меня, подозреваю, что это была та часть души, которую обычно запрятывают в самый дальний чердак, где она крышует на пару с летучими мышами.
– Зачэм пэшком, когда я ест? Ты не боысь! В момэнт домчу куда нада! А тэбэ куда нада? На мост. Сичас там будэм. Ты только нэ прыгай. Такой красавыца... – он поцокал языком и выразительно покачал головой, что мне стало еще страшнее, хотя куда еще больше?
– А скоро мост? – со своими переживаниями я немного дезориентировалась во времени.
– Скора, скора! Сичас толька в ларок заедэм и сразу на мост! – подмигнул мне местный Джек Потрошитель, аж сердце подпрыгнуло и отозвалось тысячей ударов в минуту.
Он тормознул у вывески «24 часа» и направился покупать, наверное, веревки, нож и... что там еще нужно любому уважающему себя маньяку? Я не стала дожидаться его возвращения и убеждаться в правоте своих суждений, а просто выпрыгнула из машины, как только он склонился к отворившемуся окошку, чтобы осуществить покупку. Сомневаюсь, что он найдет там весь нужный инвентарь. Ха! Пусть меня сначала найдет.
Я быстро засеменила по обочине вперед и только вперед, почти задыхаясь от бега и осознавая, что за мной никто не гонится. Даже обидно как-то...
Мне вдруг стало дико смешно, так что я стала корчиться в судорогах, не в силах остановиться. Да какой из этого одуванчика Генри Холмс26 вообще? Если только начинающий. А я больной на голову придурок. Те маньяки, что в кино, вообще другие и совсем не похожи на озабоченных большеклювых орлов. Леська бы меня обсмеяла. Точно! Меня же Леся ждет... Я припустила из последних сил, пытаясь дать себе ускорение, и даже успела ощутить что-то типа открывшегося второго дыхания, в существования которого до сих пор категорически не верила, когда добежала до середины моста и резко остановилась прямо около перильцы, на которой пристроилась попка очаровательно-грустной подруги. Ее глаза старательно следили за яркой иллюминацией проплывающей под мостом баржи, лоб был разглажен, что свидетельствовало о ее спокойствии, но аура Леси прямо-таки лучилась отборным негативом, как это обычно бывает с телевизором – ты его выключил, но остаточное статическое электричество все еще заставляет экран голубиться, правда, ненадолго. Но с моей подругой «ненадолго» категорически не прокатывает. Если уж разбрызгивать эмоции, то без ограничений.
Я подошла к ней и осторожно тронула за плечо. Я сразу не подумала об этом, мысль пришла уже по ходу дела, но вот если бы ко мне так сзади подошли, то сейчас бы мы с этим неудачливым кем-то уже бултыхались бы в теплой, нагретой за последние дни духоты дни водице. Но у Леси мое появление ни особого удивления, ни восторга не вызвало. Просто констатация:
– Спасибо, что пришла, – ее изящная ладонь накрыла мою, шершавую и немного покоцанную, потому что в последние дни все действия мне приходилось делать ею, вторая же недееспособна.
– Не за что, Лесь. Мы же подруги, – сказала я очевидную вещь.
Просто не знала, что еще можно сказать. Но очень хотелось спросить, что же случилось, но все же я не настолько нетактична, чтобы поджигать напалм ее скачущего настроения. Не знаю, чего тут было больше: то ли врожденной интеллигенции, то ли мотивов самосохранения, но я молча гладила ее плечо, как бы говоря, что я рядом, что все будет хорошо.
– Я теперь беспризорница, – после длительного молчания сухо выплюнула Леся срывающимся голосом.
Мне знакомы эти нотки. В школе, незадолго до выпускных экзаменов преподаватели устроили нам контрольную проверку знаний по всем предметам. Я к ним готовилась очень тщательно. Учила, зубрила, страдала, ночами не спала, а как зомби повторяла формулы, определения, таблицы, графики, короче, успела подготовить как следует все, кроме истории России. То есть ее я, конечно, тоже подготовила, но слабее остальных предметов, потому что на то было две весомые причины: во-первых, я с историей слабо дружу, а память у меня короткая, во-вторых, мне тупо времени не хватило, чтобы охватить весь объем многолетней информации с кучей дат и географических названий. Я поставила на то, что спишу, вернее, наивно поставила, ведь списывать я не умею врожденно. Небольшая патология. Но это неважно, ведь я понадеялась на своего любимого братца, который не смог бы бросить меня в беде. Это был план А, с треском провалившийся в первые пять минут, когда историк, высокий очкастый противный тип с выдающейся проплешиной, своих любимчиков, а по совместительству отличников класса, Егорку и Анастасию Смирнову усадил подле себя и принялся устраивать им устный допрос, при этом косясь на остальной класс каждые пять секунд. Мне, конечно, очень повезло с партой – последняя, но конкретный облом был с тем, что у меня не было ни одной шпоры. Сидящий впереди меня Леша все же подбросил мне ответ на первый вопрос и на второй, но я на пару со своей патологией не смогла списать и слова, потому что руки, зажавшие в свои крепкие кулачки шпоры, предательски дрожали, гремя костяшками пальцев о внутреннюю сторону крышки стола. Так меня и застал Игнатий Андреевич, историк, подкравшись сзади. Как он там очутился – для меня до сих пор загадка, но есть предположение, что все дело в том, что нервничая, я закрыла себя в скорлупе от внешнего мира, плохо лишь то, что скорлупка не оказалась непрозрачной и звукоизолированной (как мне рассказал потом Егор – мотивы по крышке парты были весьма и весьма громкими). Впрочем и доораться до меня историку не сразу удалось, с третьей попытки. Мне почему-то показалось, что он именно шпоры и требовал отдать, так что без задних мыслей я вложила ему в раскрытые ладони смятые и мокрые от моих вспотевших ладошек бумажки, исписанные тонким каллиграфическим почерком. Глаза размером с два пятака поползли на лоб и далее в район проплешины Игнатия Андреевича вслед за вздернутыми бровями, а меня оглушило его тихое: «Вон из кабинета!« Разумеется, я тут же выбежала и напоролась в коридоре на нашу добрую классную руководительницу, которая наворачивала круги в ожидании своих учеников, переживая за каждого, как за родного ребенка. Возможно это из-за того, что своих детей у нее не было, а может быть просто душа у нее такая. Ее тело было обтянуто бордовым бархатом, а стопы обуты в красные туфли, в руках она держала классный журнал и обмахивалась им, словно находилась в сауне, а не в бетонном коридоре, где по определению жарко не бывает. Мои глаза затерялись где-то в районе ее стройного животика, потому что смотреть в глаза я просто не могла – стыдно, а отводить и смотреть куда-то в сторону – вообще некультурно.
– Леночка, – тут же кинулась ко мне классная, аккуратно поднимая мой подбородок правой рукой; легкое движение, к которому не было приложено и доли усилия – я не сопротивлялась, и вот мои глаза уже смотрят в ее, а в горле как будто ком застрял. – Ты почему так рано?
Я силилась сказать хоть что-то, но не могла.
Казалось, что любой звук, исторгнутый из моей глотки, перейдет в гулкие рыдания.
Я молчала, старательно пытаясь проглотить ком, но ничего не выходило.
А потом просто подорвалась и сбежала, спрятавшись под лестницу, где меня никто не просил разговаривать.
Приблизительно через полчаса я отошла, но то чувство надолго мне запомнилось. Оно было преисполнено обиды (несправедливой, я знаю) и стыда. Клубок из этих двух составляющих – страшная вещь, пока сам не рассосется, ничего не поможет. Сколько бы горячего молока с медом не было выпито, раны на внутренней поверхности горла – они надолго.
С Лесей сейчас тоже самое. Но она намного сильнее меня, раз уже может говорить, хотя ей это трудно дается.
– Беспризорница?
Подруга молчала, потом кивнула. На ее щеке блеснула предательская слеза. Я обняла ее настолько крепко, насколько могла позволить моя нерабочая рука, висящая на шее мертвым грузом, и только ползающие под гипсом мураши, распространяющие в тесном пространстве чесотку, не давали мне похоронить ее в своем воображении.
– Ты меня раздавишь, – прокряхтела Леся, высвобождаясь немного из моей хватки, но не отпуская моей руки.
– Прости...
– Спой мне, – попросила она после еще минутного молчания сразу же, как только баржа, показав нам свою корму, скрылась в ночи.
– Эээ... – я немного растерялась, не ожидая подобной просьбы.
– Помнишь, на вечере перваков... – начала она напоминать мне, но я и сама все прекрасно помнила.
Это было мое первое и единственное выступление под гитарный аккомпанемент Витьки с девятого этажа. Первоначально задумывалось, что петь и играть он будет в одиночестве, как обычно из года в год делал это четверокурсник Каганов Виталий, но в этом году моя лучшая подруга, желая закрепиться в универе и стать своей в доску, при этом не допуская излишней фамильярности с их стороны, записалась в студенческий театр эстрадной миниатюры, а в народе просто стэм, и меня тоже записала, чтобы «я не скучала». Таким образом, я была приписана к Кагану в качестве подпевки, а Леся участвовала в постановке танца. Я, конечно, жутко переживала и тряслась от страха, но все же спела одну песенку из репертуара Янки Дягилевой, самую депрессивную, на мой взгляд, но единственную, слова которой я знала. Всем понравилось, все аплодировали, но больше с микрофоном я не экспериментировала.
– ...ты спела так красиво. Душу пробрало. Спой, пожалуйста, – в ее голосе прорезались упрашивающие нотки, которых раньше я за ней не замечала.
– Мне не сложно, но она вроде... такая... – я не могла подобрать слово.
– Жалобная? – подруга усмехнулась. – Или суицидальная?
– Ага, – в точку!
– Знаю. Но ты просто спой и все.
– И что «все»? – немного панически поинтересовалась я, отчаянно раздумывая, а не преисполнена ли моя драгоценная подружка тех же идей, что преследуются в песне?
– Закроем тему. То есть ты споешь, я расскажу тебе грустную историю. И закроем тему.
– А может просто закроем?
– Спой. Тебе же ничего не стоит, – начала закипать Леся.
– Х-хорошо, – кивнула я, укрепив свою хватку на ее предплечье, чтобы, не дай бог, она не сделала никаких лишний движений, проникшись идеей песни.
– Успокойся, я не дура же. Мне просто надо услышать что-то успокаивающее, окей, – потрепала она меня по щеке.
Ее губ коснулась легкая, едва заметная улыбка, но так же стремительно, как появилась, она затерялась в маске, словно высеченной из мрамора, на который упала тень, что, впрочем, не мешало проступать бледности благородного камня.
Мне хотелось бы, чтобы сейчас рядом оказался Каган, словно, услышав аккорды его гитары, во мне проснулась бы та певица, что тогда выступала рядом с ним на сцене. Но его не было, музыки не было, были лишь проносящиеся мимо нас в свистящем потоке на сверхзвуковой скорости машины.
С постепенно крепнущим голосом и верой в лучшее я начала:
«С неба падают слезы, слезы ночного дождя,
Ветер куда-то уносит, куда-то зовет меня;
А я стою на крыше и сверху смотрю на жизнь,»
Я немного сорвалась на шепот на четвертой строчке:
«Которую я так ненавижу, которую я так люблю...»
Глаза подруги увлажнились, зрачки расширились. Мои глаза проследили за ее взглядом и уткнулись в черноту ночной реки, манящей своим редким жемчужным блеском и плеском качающихся на слабых волнах чаек. С беспросветной мыслью «лишь бы не сиганула!« я все же начала выводить куплет:
«Прыгай вниз, прыгай вниз не бойся,» – тихо шепчет мне в душу дождь,
Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадешь.
По щекам Леси Ниагарским водопадом текли жгучие слезы, но подруга не спрыгнула, даже ни разу не покачнулась в сторону глубины, что меня успокоило и дало возможность петь дальше без содрогания.
В том, изначальном варианте, который я исполняла в составе стэма, песня на этом куплете обрывалась, срывая дикие аплодисменты студентов, но я знала, что есть продолжение, которое как раз сейчас и нужно было моей Леське:
«Ты живи, ты живи не бойся – твоя жизнь достойна всего!
Ты живи, ты живи, ведь лучше нее не найдешь ничего!«27
Я замолкла, по щекам Леси слезы больше не катились, она смахнула остаток влаги на лице и искренне прошептала: «Спасибо».
Я лишь похлопала ее по спине в знак принятия благодарности.
На душе было мерзко и противно, потому что, в общем-то, я ей помочь избавиться от боли не могла, даже не представляла, чем конкретно она вызвана, и почему она теперь беспризорница. Но ответы лежали на поверхности тяжелым массивным булыжником придавливая сердечную жилку Леси. Ей надо было лишь отодвинуть его немного в сторону и рассказать мне, в чем причина, а я постаралась бы ей помочь.
Но подруга упорно молчала, прикрыв глаза, от чего создавалось впечатление, что она решила покемарить, только сидя.
Я кусала локти от своей безысходности, а между тем Леся прервала молчание и начала свой пугающий мой рассудок рассказ.
Началось все с того, что ее начал допытывать папа своими бесконечными звонками и требованиями вернуться домой. Домой ей ехать не хотелось, но пришлось, хотя дорогу до дома она растягивала, как могла, но, оказалось, что зря, потому что там ее ждал один незабываемый сюрприз.
Начиная с самого звонка в дверь, сопровожденного словами грозного вида папы: «Явилась, не запылилась», – и продолжения в виде схваченной и протащенной нахмурившим брови им же в зал за шкирку дочери, ее не покидало ощущение чего-то нехорошего. Впрочем, оно не заставило себя ждать, «осчастливив» приехавшим из своего путешествия по горам, по долам любимого парня, с которым они вроде как расстались.
– Олеся, дорогая, я так рад тебя видеть! – кинулся к ее телу очкастый субъект, искусанный комарами, кажется, в каждую частичку лица.
«Неженка» с пренебрежением мелькнуло в голове девушки.
Субъекту добраться до своей половинки было не суждено, потому что подлая подножка от Николая Велимировича – дело обычное, но непредсказуемое для начитанного ботаника, потому что в его книгах о науке «как бы нагадить, да чтобы наверняка» и слова нет.
– Так-так... – покачал головой Радуга, переводя взгляд с ошарашенной дочери на не менее ошарашенного парня, который уже целый день чувствует себя как на допросе, благо умению вести оные дядя Коля научился благодаря многочисленным криминальным сериалам и считал себя асом в этом деле. – Значит, молодой человек, вы по-прежнему утверждаете, что являетесь ее парнем?
– Д-да, – проблеял, зажавшись в угол между полом и диваном, Лёня.
– А что на подобный компромат скажет моя дочь? – прогрохотал его голос, обращенный к Лесе.
Леся не знала, что ответить. Упорно молчала, а глазки-буравчики сверлили в ней две симметричные дырки, зато грустные глаза из района пола заставляли сердце обливаться кровью, потому что оба этих человека были ей слишком дороги, чтобы эгоистично выбирать то, что лучше для нее самой.
Разумеется, всех этих нюансов, а именно «обливающегося кровью сердца», «эгоистичности», «ошарашенности», упомянуто не было, я их сама додумала, хорошо зная свою подругу и зная, что она в подобном никогда не сознается. Даже в моменты меланхолии.
Но на самом деле Леся сказала проще: «Я пришла, увидела этого хмыря, ползающего у моих ног и все рассказала папе, конечно же, понимая, что он ложь не примет. Да и надоело все. Нафиг надо? Короче, я очконавта повторно бросила и сказала, чтобы валил в свои пещеры и жрал соль, накопившуюся на ее стенах, как лось. Потому что он и есть лось. И чтобы больше мне не звонил. А козлина знаешь что сделал? На колено встал и предложил мне руку и сердце. Я сначала подумала, что он с ума сошел, а потом придурь протянула мне коробочку деревянную. Деревянную! Я в шоке. Ну, я ее открыла, чтобы убедиться в его полоумности, хотя у него и так все на лице написано, а там, представь себе, железка лежит – крышка от жестяной банки от колы, когда он пил которую ему пришло озарение, что нам надо жениться! Вот идиот! Гаденыш! Долбанный ботаник... Меня папа за его слова чуть не убил. Прикинь, по всем комнатам бегал за мной, а я от него, а потом раз – и за дверь. Затем в тачку запрыгнула и уехала. Не вернусь. У меня больше нет семьи. Что вообще за семья, если они даже понять не могут? Целомудрие типа? Да кому оно сдалось? А этот охреневший Лёньчик-грёбанный пончик еще получит... Я ему такое устрою, мало не покажется. Молиться будет, чтобы обратно в свою тайгу смотаться».
Я даже понятие не имела, что на такое ответить. Но уйти из дома – это сильно. О чем я тут же сообщила подруге.
– Я не уходила из дома! – завопила Леся. – Меня выгнали! Я же только что рассказала. Ты вообще слушала, нет?
– Слушала, – вот только мне непонятно то ли она действительно считает, что ее выгнали, то ли просто не хочет признавать, что сама себе в колеса палок понатыкала, а теперь не знает, как выбраться из выгребной ямы, в которой все колеса разом застряли.
– Меня выгнали. Они меня не любят. Я им не нужна. Не понимают и не хотят понять, – причитала подруга, опасно раскачиваясь на перилах.
– Я тебя люблю.
– Ты? – ее взгляд уткнулся в мой, она устало прикрыла глаза. – Но больше никто.
– Звучит обреченно, Лесь, – попыталась я ее подбодрить. – Может, позвоним твоей маме?
Подруга отшатнулась от меня, спрыгнув на тротуар.
– Ты вообще думаешь? – накинулась она на меня. – Какие нафиг звонки? Они от меня отказались. Я им не нужна. Уяснила? – грозно произнесла Леся, но ее голос сорвался на всхлип: – Они меня ненавидят!..
– Нет, они тебя любят.
– Лучше молчи, – пригрозила Леська, а я благоразумно заткнулась. – Знаешь что? Я буду вести дорожный образ жизни. Переезжать из города в город, ночевать в машине...
– Ты сошла с ума? – округлила я глаза, норовящие покинуть оправы из орбит.
– Сама ты с ума сошла, – отмахнулась подруга. – Это же романтика...
– А давай ты лучше у меня жить будешь...
– Нет, – мгновенно перебила она меня, а я сразу вспомнила, что она неравнодушна к моему дяде, и боится, видимо, нарушить свое обещание, данное мне.
– Но тогда...
– Я буду жить в машине!
– Ты рехнулась!
– Нет. Ни фига. Только есть одна просьба... – она жалобно заглянула в мои серые глаза. – Ты поедешь со мной?..
Я опешила.
Вернее, заступорила.
Вернее, лишилась дара речи.
Короче, стала наглядным памятником человеку, огорошенному дурной вестью.
– Ты что меня просишь сделать? – не веря переспросила я, надеясь, что послышалось.
– Поедем вместе! Будет здорово!
– А деньги где мы будем брать? Вроде денежных дождей синоптики ещё не прогнозировали... – попыталась я съехидничать.
– Ха-ха. Смешно. Слушай, не упорствуй. Деньги мы можем зарабатывать песнями. Ты вон «Прыгай» исполнишь и все – миллионы нам обеспечены, – глаза подруги разгорелись.
Кажется, ей самой начинает нравиться ее эксцентричная идея.
– Ага, а мыться где мы будем, а шмотки свои в багажнике будешь хранить?
– Так еще и заднее сиденье есть, – уверенно отмела мое замечание Леся. – Мыться будем во время дождя!
– Ты точно свихнулась. И я вместе с тобой...
– Ура! – она почему-то накинулась на меня, сжимая в объятиях. – Я знала, знала, что ты согласишься!
Стоп, когда это я согласилась? Последняя моя фраза относилась к тому, что нам в психушку прямая дорога, а не в лягушки-путешественницы.
– Подожди-подожди! А если я найду тебе пустую квартиру?..
– То есть? Снимать хату? Ты знаешь вообще, сколько за нее платить надо? Я бы в общаге пожила, но туда летом не пускают. Они там ремонт замутили.
– Нет, я не об этом, – начала я свою пламенную речь и по ходу вспоминая, куда припрятала ключи. – Платить надо будет только квартплату.
– Только квартплату?.. Звучит мутновато, – насторожилась Леська.
– Там просто... мне одна знакомая ключи оставила, чтобы я цветы поливала, пока она не приедет. А она приедет только в конце августа – у нас как раз заселение будет! Так что можешь пожить пока. Временно, – я пустилась в хлипкие объяснения, в которые и сама бы не поверила, но говорить, что эта квартира является частично моей собственностью говорить хотелось еще меньше, но подругу устроили мои путанные объяснения и она поинтересовалась расположением квартиры.
Этот вопрос застал меня, мягко говоря, врасплох, но я быстро скооперировалась и отзвонилась Шеру с просьбой помочь в этот деле. Он, как обычно, проигнорировал мой вопрос, задал кучу своих, причем требовал на каждый из них развернутый ответ, а получив все, что хотел, скинул, пожелав доброй ночи. Только после того, как в трубке раздалась серенада коротких гудков, я поняла, что, во-первых, сейчас глубоко за полночь, а во-вторых, ответа я так и не получила. Пришлось перезвонить.
Потом мы съездили за ключами и отправились в сторону мэрии, около которой и находился «наш» дом. Самый верхний этаж. Безупречно работающий лифт. Чистый подъезд. Сказка...
Тот подъезд, где мы с родителями живем, конечно, тоже всегда чист и опрятен, но то, что построен дом был в сталинские времена, дает о себе знать, хотя в свои младенческие годы он считался шикарной новостройкой, где могли позволить себе поселиться лишь буржуи или уважаемые ученые НИИ. Конечно, спустя годы, шик и лоск здания был им растерян, но, тем не менее, тот факт, что построено оно было «на века», до сих пор дает о себе знать.
При всех достоинствах моего родного жилища, я не могла не оценить великолепия представшей картины.
Среди прочих новостроек, расположенных вокруг мэрии, моя выделялась своими выдающимися габаритами и монолитностью – казалось, что здание высечено из той самой ледяной глыбы, айсберга, который выбрал иной путь и был выловлен строителями и использован по назначению, а не по банальному стечению обстоятельств сыграл непосредственное участие в крушении «Титаника». Эта высоченная сверкающая на солнце при свете дня блеском начищенных стекол, а ночью переливающаяся кавалькадой мерцающих огней, сменяющих друг друга в известном лишь им одним порядке, махина являла собой не какой-нибудь шикарный гостиничный торгово-развлекательный комплекс, как мне изначально показалось, а являлась тем самым домом, где добрый дядя мэр выделил мне и Шеру квартиру.
С выроненными на подходе к входу челюстями и глазами навыкате мы прошли мимо швейцара, любезно приоткрывшего дверь «двум очаровательнейшим дамам», и уже почти начали свое безмолвное торжественное шествие к лифту, когда на нашем пути вырос крепкий бритый детина с милым оскалом на лице и ошалелым видом начал двигать глазными яблоками с меня на Леську и обратно с немым вопросом «чёт я вас здесь раньше не видел!« Мне подумалось, что ж ему не спится в три утра. А что такого? Нормальные русские люди во время ночных дежурств сворачиваются на раскладушках калачиком и тут же начинают сопеть в обе дырочки, кто бесшумно, а кто в сопровождении оркестра, солирующего средневековыми руладами, их даже царь-колоколом не разбудишь. Таких можно отвлечь ото сна только сказав, что смена закончилась, а вахтовый автобус через пять минут отбывает. Видимо, этот перец не из таких. Или просто не проникся еще духом великого русского народа, потому что... потому что он иностранец, например...
– Здравствуйте, девушки, – тут же порушил мои идеи качок неожидаанно бархатным голосом.
Леся в мгновение ока подобралась, животик втянула, хотя он у нее и так плоский, но теперь, кажется, вообще к позвоночнику прилип, провела рукой по волосам и отбросила их через плечо в легкой небрежности. Еще один момент – моя подруга забыла, что полтора часа назад с энтузиазмом, достойным лучшего применения, размазывала тушь по щекам. Разумеется, сейчас ее фэйс выглядел в стиле «воскрешение ведьмы из потустороннего мира», но я же не самоубийца, чтобы говорить ей об этом...
– Здравствуйте, – сладко проворковала она, кокетливо прищуривая глаза.
Надо отдать должное выдержке парня, вернее мужчины – ему по-любому около тридцатника – он даже не отшатнулся!
– Позвольте узнать, что вы здесь делаете? – его голос теплым благоухающим коконом стал обволакивать меня.
– А мы хотели бы заселиться, – продолжила игривым тоном Леся.
– И в какую же квартиру? – не меняя интонации, изрек гипер-спокойный обладатель теплого бархата.
– В... – подруга скосила глаза на меня и с очаровательной улыбкой, приклеенной, видимо, на супер-клей, шикнула, – Ленк, номер какой?
– Эээ... Я не помню, – развела я руками, уже начиная мысленно клясть себя и огорчаясь, что придется еще раз звонить благоверному, который уже, скорее всего, сотый сон видит или развлекается в компании малолетних профурсеток и «Кристала», которым своих малявок поит, извращенец.
– Как не помнишь? – округлила глаза Леся, но улыбку стереть не могла, все же – супер-клей, на его тюбике так и написано: «Склеивает в момент и навсегда!« – нельзя не поверить такому лозунгу, тем более после предоставления неопровержимых доказательств.
– А ключи у вас есть? – обратился ко мне тот, кого минуту назад я совсем не оценила, а сейчас с жадностью пыталась запомнить в нём всё.
– Есть, – вымолвила я, чуть ли не растекшись лужей на мраморном (и с чего я взяла, что он мраморный?!) полу и вытащила из кармана связку в паре ключ и брелок.