Часть 11
А Егор меня тоже удивил. Разминочная походка наскоро сменилась вращательными махами вокруг своей оси с попеременной опорой то на правую, то на левую, то на обе руки вместе, или плечо. Нескончаемая вертушка, настолько быстрая, что я даже не успевала следить за сменой рук, и вот он замер, стоя на одной руке, с согнутыми после выполнения последнего движения ногами. Снова шквал аплодисментов, крики, свисты.
Теперь со стороны противников вышло три би-боя. Один по центру, двое по боку от него на шаг позади. Тот, что спереди вполне мог оказаться Артемом, вроде и по росту подходит, и по телосложению. Хотя не факт. Тот парень, что еще не танцевал, седьмой участник, ждущий своей очереди, тоже может им оказаться. Так что из всей толпы я отметила из двоих. Первый парень, не буду называть его Артемом, пока не удостоверюсь, начал с выполнения несложных движений, волнообразных четко фиксированных вращений шеей головы, плечами, руками, туловищем, бедрами, ногами, которых и придерживался все свое выступление. А те парни, что по бокам, один с рваной прической черных как смоль волос, другой блондин с хвостиком, выполняли идентичные кручения на согнутых руках, с подобранными конечностями, затем с раскинутыми, снова подобранными, у меня аж в глазах зарябило от их быстроты.
Снова наша очередь, интересно, кто из парней следующий. Увы, узнать мне это суждено не было, потому что впередистоящий, который возможно Артем, подскочил к ничего не подозревающей ко мне и, галантно опустившись на колени, пригласил прошествовать на середину сцены. Я кинула умоляющий взгляд на брата, который смотрел на меня не менее умоляющим взглядом, мол, давай, систер, не подведи, плиз. Как я могу ему отказать? Собрав всю волю в кулак, я последовала за пригласившим меня парнем, зал ободряюще хлопал мне и отдельные личности выкрикивали мне лестные комплименты. Но дойти до середины без приключений, конечно же, не удалось. Сделав пару шагов, весь зал померк во тьме, отключилась вся подсветка и музыка, в ДК вырубилось электричество.
Одновременно с этим на моем телефоне, находившемся во все еще висящем на плече клатче, затрезвонил телефон, разливаясь в неожиданно замолкшем помещении трелью лиричной песни «Never Say Never», и запястье руки, которую держал в своей ладони «Артем», засияло фосфоресцирующим составом, которым подведена моя татуировка. Вот значит зачем и чем Леся так тщательно мою руку обрабатывала. Так великолепно смотрится, что глаз не отвести. И эта мелодия, полная романтики, и теплая мужская ладонь... Честное слово, если бы он не развернулся, привлекая меня к танцу, я бы сама это сделала. Так приятно ощущать себя ведомой в ритме неожиданного танца, который сплетает не только тела, но и чувства. Мне бесконечно нравится ощущать его руку на своей талии, теплое дыхание, от согнутой к моему уху головы, заставляющее волосы на затылке встать дыбом. Не возражаю, если бы танец длился вечно, но мелодия смолкла, а разлившееся вокруг нас поле все еще отдавало электрическими импульсами. Но и они закончились, вытесненные криками возмущенной толпы. Я отодвинулась от партнера, сделав шаг назад, споткнулась об кого-то, прокувыркнулась пару раз и приземлилась на кое-кого мягкого и большого, сразу же сообщив, что этот подарок, снесший его с ног, есть я, Лена.
– Ленин, можно встать уже, – отозвался Леон, имеющий манеру называть меня, как ему заблагорассудится.
– Угу, спасибо, прости.
Со всех сторон люди повытаскивали мобильники, подсвечивая себе путь, у кого-то была функция фонарика, на них и возложили миссию по выводу людей на волю. Меня схватили за руку и поставили на ноги, а затем, поинтересовавшись, как это я упустила своего кавалера, чьи качества отбирала с особым рвением. В голове в момент щелкнуло, все сопоставилось, и я радостно известила:
– Это ты должен за мной бегать!
От подобной наглости я и сама опешила, но что сказано, то сказано, а вот он, кажется, привык к девушкам, умеющим набивать себе цену, потому что тут же парировал огорченным тоном:
– Я бегал, искал, по всем уголкам проверил, а обнаружил, – тут тон сменился. – Только на сцене! Думаю, нас устроит ничья с вашей командой...
– Да мы бы вас под орех разделали, – я возмутилась чисто из сестринских чувств к Егору, в чьей победе сомневаться нельзя.
– У нас тоже свои фичи13 есть, – похвастался мой кавалер.
– Что? – Не поняла я новое для себя слово.
– Фишки. Мы тоже не промах, – говорил он, крепко держа меня за руку, чтобы не потерять в толпе, второго случая найти друг друга, боюсь, не представится.
– Не сомневаюсь! – мы подобрались к барной стойке и «Артем» опустошил бар на две бутылочки пива, а затем, держа их левой рукой, а меня правой, продолжил наше шествие в неизвестность.
Неизвестностью оказалась площадка крыши ДК, где кроме нас никого больше не было. Здесь он расстелил прихваченный пиджак, ух, какой он хозяйственный, и предложил мне сесть, а сам пристроился скромненько рядом. Вот уж точно чудесный вечер, точнее ночь – звездное небо, пустая голова, правда, было бы еще лучше, если бы все люди смолкли. Он всунул мне в руки пиво, предварительно откупорив, другое открыл для себя, а я думала, он трезвенник, но он объяснил, что никогда не позволяет себе даже глотка алкоголя перед танцем.
– Знаешь, я так рад, что мы с тобою познакомились, – перевел он тему.
– Я тоже, – обрадовала его я своим снисходительным ответом.
– Я Шерхан, – представился он, потянувшись к лицу, чтобы снять маску.
– Дурачок, мы же только вчера виделись в парке, – хотелось сказать мне, но, слава богу, заплетающийся язык не успел рассекретить эту информацию перед снявшим маску молодым человеком, лицо которого осветил свет от мобильного телефона, а я поняла, что никакой он не Артем, которого знаю я, а Шерхан, которого я вижу впервые.
В мозг мгновенно поступил сигнал, мигающий красным, что ведь и голос у него совершенно другой, да разве в оглушающем пространстве расслышишь? Я как-то на автомате осушила полбутылки, и последнее, что помню – это:
– А я Лена.
Все. Дальше – тьма.
– Ты бы еще час около телефона круги понаворачивал! – возмутилась в прекратившую мучить ее длительными гудками трубку Соня на резонное «алло».
– Еще час? Тогда звони через час, – отозвался шепотом приятный мужской баритон с ноткой недовольства по ту сторону «провода», однако не спешивший сбрасывать.
Девушка набрала в грудь воздуха до отказа, выдохнула, сосчитав до пяти, вместо положенных десяти (а то ведь этот и скинет, зараза), и продолжила уже более спокойным тоном, пропитанным сладким ядом, сочившимся сквозь каждый звук.
– Дорогой, – медленно проговорила она. – Где ты? Я тебя со вчерашнего вечера не видела.
Уже десять утра. Надо бы и меру знать в гулянках. А не пропадать в неизвестном направлении в неизвестной компании...
– Я дома, – быстро отозвался парень.
– Ты что, спать ушел сразу, как отключили энергию? – тут же недоверчиво произнесла Соня, забыв, что она спокойна как удав.
– Не... А какая разница? Даже если и так? Я не должен был? Может отметиться нужно было, с... – в штыки воспринял ее выпад баритон, в конце своей речи все же прервав обращение срывающимся шепотом, так и оставив девушку в неведении то ли он хотел назвать ее солнцем, то ли стервой.
Любой из этих «комплиментов», как положительный, так и отрицательный, мог прозвучать с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, так что она не сразу ответила, обдумывая, как и почему он не договорил. Если первое, то это путь доказать, что конкретно сейчас, со всеми своими детскими сценами «почему не сразу взял трубку, ты меня не любишь?» ей лучше бы пойти куда подальше и как можно быстрее; хотя истерик с подобным контекстом она ему еще ни разу не закатывала, ревнивая жена не ее типаж, но отругать за что-нибудь – всегда «пожалуйста». Если второй вариант, то, учитывая вспыльчивость ее молодого человека, а также их постоянную грызню не из-за чего, просто в меру мега-термоядерных характеров обоих, это было в порядке вещей.
– Договаривай, – с угрозой в голосе выдохнула Саннетт.
– У тебя дел других нет? – неожиданно громко проорала трубка.
– Не надо тему менять!
– Слушай, если ты не занята, это еще не значит, что и я тоже.
– И чем ты занят в выходной день с утра? – ехидно продолжила атаку Соня. – Охренчик, хорош мне по ушам ездить!
Да, у ее молодого человека есть имя и даже прозвище, но она предпочитает величать его по фамилии, считая ее безумно смешной, иррациональной и выделяющей из толпы, также зная, что он дико обижается на нее за эту невинную шалость, а выводить его из себя ее любимое занятие, хлебом не корми – дай гадость сказать в его адрес.
– Это кто ездит? Ты, считай, на своем бронепоезде мне уже все мой вестибулярно-слуховой орган отдавила, – блеснул знаниями в области анатомии парень, не зря он просиживает пары и штаны в медицинском университете.
– Жаль, что не мозги. Ой, стало тебя еще больше жаль – в твоей безмозглой консервной банке вместо башки даже ветер не гуляет.
– Я бы тебе сказал, что и где у тебя гуляет, – злобно выдавил баритон, особенно выделив местоимение.
– У меня все в норме, понял? Все отлично! Супер!
– И какого @uncensored@ черта тогда ты сцены устраиваешь? – не выдержав напора, перешел на мат Охренчик.
– Да дебил ты потому что!
– А ты идиотка!
– Придурок деревенский! – на счет деревенского, конечно, не правда, он вырос в городе, но, так или иначе, звучит обидно.
– Тебе с утра пораньше докопаться что ли не до кого?
– А ты на что?
– Значит, я тебе только ради этого нужен?
– Да ты мне вообще не нужен!
– Ты меня бросаешь? – ухватился Охренчик за нежданный намек.
– Ну, если хочешь, можешь рассказать дружкам, что это ты меня бросил, – смилостивилась над ним Сонечка.
– Окей. Значит все. Мы разрываем... Подожди секунду, – парень прервал свою быструю речь, расставляющую точки над «i», чтобы произнести кому-то в сторону «сейчас, брат, пару секунд, договорю». – Короче, мы разрываем наши отношения. Точка. Ты не больше не моя девушка, я больше не твой парень. Расходимся мирно, без эксцессов. Друзья?
Все это было произнесено быстро, без запинок, с придыханием и дикой верой, что все это реально, а не сон. Соня опешила от его тона и легкости, с которой он произнес ненавистные теперь ей слова. Она ведь надеялась всего лишь его припугнуть, поставить ультиматум, нагрубить, опустить ниже плинтуса, вытереть ноги об его изничтоженное ею самолюбие, а дальше бесконечно наслаждаться эффектом. Но этот хренчик, как любит она его называть, всегда был крепким орешком, с которым справиться сложно и практически невозможно приручить, да что уж там, без «практически». И ссоры... Они же все время ссорятся, каждый божий день. Ссорятся, бурно мирятся, снова ссорятся, снова мирятся... И ей всегда казалось, что их обоих устраивает данный расклад, ведь жизнь без разлада, с одними лишь сюсюканьями, слюнями и постоянными признаниями в любви (да какая любовь? Она в это понятие и не верит вовсе) – это не для них, не для прогрессивных, вышедших на новый уровень сознания и поведения, вырвавшись из рамок укоренившихся устоев, людей. Но оказывается, ему это не нужно. Соня считала, что расстаться для них – нечто за пределами фантазии, на деле – обыденная вещь. Он так просто согласился, что ей стало обидно поначалу, но с каждой секундой, с каждым новым сказанным им словом она все больше осознавала, что ей не хочется расставаться с ним, не хочется терять того, с кем встречается уже почти год, а для нее, страдающей непостоянством девушки, это срок немалый. И что страннее всего – заныло сердце, глухо отдавая удары. Что это? Неужели любовь? Это так выглядит? Неудивительно, что она отвергала это чувство и даже не заметила, когда оно ее достигло. Сказать ему? Нет, конечно, не нужно.
Она зажмурилась, выслушивая последнее предложение о дружбе. Друзья... Еще вчера она бы не поверила, скажи ей кто-нибудь о том, что будет так сложно выслушивать этот бред. Полный бред. В голове возникли строчки одного из ее любимых исполнителей:
«Ни одна любовь не умерла
своей смертью...
убивали...
убивают...
и будут убивать..."14
И что с того, что она поздно поняла о своих чувствах? Ведь поняла, осознала, а уже поздно. И так сложно вымолвить хоть что-то вразумительное, когда горло сдавлено, а наружу рвется лишь только крик.
– Так друзья? – переспросил не знавший о неожиданно нагрянувших в сердце девушки чувствах парень.
Соня сглотнула и, кивнув, произнесла:
– Угу, – совершенно безжизненным утробным голосом, в котором не осталось и доли былого ехидства.
– Хорошо. Я рад, что мы пришли к этому решению обоюдно. Наши отношения уже давно таковыми не назовешь. Правда?
– Угу, – на автомате подтвердила она.
– Вот и я так думаю. Лан, давай, подруга, у меня дела.
Он скинул, а по щекам Сони предательски пробежали одна за другой горячие крупинки, соленые и горькие, заставив ее осмыслить его слова. Он предложил остаться друзьями. Сказал, что их отношения никакие вовсе не отношения, и уже давно. А сколько, интересно? Может все три месяца?! Да он просто козел рогатый, парнокопытное несчастное, хрыч эгоистичный! Его бы на мангал и поджарить его хитрую жопу, которой он думает! А потом голову ему отрубить, насадить ее на кол и пусть смотрит, как Соня собственноручно ему каждую татуировочку на теле прижигать будет, неспешно и с энтузиазмом юного натуралиста-садиста, каждую надпись, выбитую на идеальных кубиках пресса, каждый рисунок, которыми испещрены накачанные мышцы, каждую живую клеточку его великолепного тела, чьим главным фанатом является сам Охренчик. Придурь несчастная!
Зла не хватает, чтобы выплеснуть все, что накипело.
Она снова прикрыла глаза, уже просушенные гневом, и попыталась прийти в норму. Не удалось. Тогда ее посетила гениальная мысль наведаться к брату. Конечно, она не ждет от него широких объятий или слов утешений. Вернее, не позволит ему осуществить сии сумасшедшие деяния в ее отношении, дабы не терять свой моральный облик перед общественностью, да и вообще в своих глазах. Она просто войдет, присядет на его кровать и будет молча сидеть в присутствии Стасика, играющего в какую-нибудь очередную муть, а ей будет легче. И не дай бог ему прекратить это делать и обратить на нее внимание. Все! Тогда момент будет упущен, и он спугнет ее, как маленького олененка в чаще леса пугает нежданный шорох. Телячьи нежности Соня презирает, от обнимашек ее тошнит, даже сочувственное похлопывание по плечу скорее вызовет в ней бурю, несущую смерть и разруху на своем пути, нежели всхлипывания и исповедальную речь.
Воодушевившись скорым выздоровлением от болезни по имени «ля мур», она с грохотом ворвалась в святая святых – в комнату мальчишек, куда без особого допуска не пропускают. Это введение появилось относительно недавно. Тогда, когда Максим дорвался до предмета идолопоклонства и коленопреклонства Стасика – его друга и соратника, товарища, напарника, хранителя его тайн, лучшего из лучших на планете Земля и за пределами нашей галактики, – компьютера. Причем остается неизвестным, каким «попутным» ветром его занесло в эти дебри, учитывая тот факт, что он даже не знает, как его включать. Но то, что ветерок оказался стопроцентно попутным, это жизненная реалия. Ведь Максим изловчился открыть именно папку под кодовым названием «ЭТ НЕ МОЕ. ТОЧНО НЕ МОЕ. НЕЕЕЕЕЕЕ!«, содержащую в себе около двадцати гигов отборного порно. Почему отборного? А там так и было написано, что оно отборное, лучшее, качественное и вообще самое крутое. У Макса аж глаза на лоб полезли, когда он просматривал его файл за файлом, за этим занятием его и застал сынок, вернувшийся со школы, который совсем не ожидал подобного от папы. Конечно, он вполне предполагал, что отец позволяет себе прибегать к просмотру порнофильмов, он же взрослый, самодостаточный, сам решает, что и как ему делать или смотреть и делать, короче, яйца курицу не учат, но он никак не мог принять, что папуля роется в его компе, да еще с таким усердием на лице, которое все же оказалось ошарашенностью и постепенным осознанием того, что сынок-то вырос уже. Стасик с ходу осадил отца, застав его за нелицеприятным делом. Максим тоже не промах – в ответ застыдил сына, спросив, зачем ему такое количество порнушки, имея в виду не объем памяти, а количество фильмов, зашкаливающее в районе сорока, хотя судить с точностью он не брался.
– Я их не смотрю даже! – искренне возмутился Стас.
– Значит, собираешься смотреть? – сделал вывод Максим. – В твоем возрасте надо с девушками встречаться в реальности, а не в виртуальном мире!
– Я и не собираюсь их смотреть! – продолжал гнуть свое сын.
– Зачем тогда хранишь? – шел в атаку отец.
– Я раздаю.
– Что? Что ты там раздаешь? В промоутеры записался? Денег не хватает? Боже! Я понял... – схватился он за сердце и медленно продолжил. – Ты распространяешь записи с актами насилия и разврата... Докатились... Родной сын спекулирует половыми актами греховных отродий.
– Пап, твоя муза питается твоим мозгом, не так ли? Она окончательно его съела, ууу, термитка. Ничего я не спекулирую.
– Понятно. Конечно, сейчас это иначе называется. Ты, типа, менеджер по промоушингу или как там... Но сути не меняет. Какой позор!
Стас заметался по комнате, пытаясь привести в порядок свое огорошенное сознание. Куда же подевалась его флегматичность, ранее не оставлявшая хозяина ни на секунду?
– Папа! Я не спекулянт, не менеджер по промоушингу, я не занимаюсь подобными вещами! Мне даже представить такое страшно неприлично, а тут ты меня обвиняешь... – Собрал свои разбегающиеся, как муравьи на солнце, мысли Стасик.
– Сынок, ты же сам сказал, что людям отдаешь. За бесплатно что-ли?
– Ну да, в принципе, так оно и выходит...
– Благотворительностью занимаешься?
– Стоп. Ты все не так понял. Я в интернете раздаю. Через торрент-трекер. Специально скачал, чтобы раздавать и рейтинг повышать. Поверь, я такими видео не интересуюсь! – наконец-то всплыла правда от юного хакера.
– Теперь я вообще ничего не понимаю. Как ты им отдаешь? Как можно из одного ящичка, – Максим ткнул в плоский монитор, – переложить в другой, не выходя их комнаты? Вот как почта работает понятно...
– Так тут та же система, – перебил его сын.
– Погоди, значит приходит почтальон, забирает письмо и отправляет по адресу?
– Какой еще почтальон? Я думал ты про e-mail. Блин, пап, ты же в современном мире живешь, а такую банальщину не знаешь!
– Что значит банальщина? Вот ты мне объясни человеческим языком, зачем людям компьютеры? Зачем делают будущих роботов? Ты ведь осознаешь, к чему катится мир? Скоро мы, люди, исчезнем как вид! А наши места займут эти думающие машинки! – Потряс согнутым указательным пальцем в сторону «собрата» Стасика отец.
– Эээ... Ты сошел с ума, да? У тебя типа шарики... за ролики... Да? – умирающим голосом вопрошал сын, не надеясь на ответ.
Но отец его не слушал, а самозабвенно приступил к чтению лекции на тему полного выноса мозга у своего несчастного чада, которое бессильно примостилось на кровати и пыталось изо всех сил отключиться от внешних звуков, включающих зудящий, переполненный решимости, голос, предпринявший очередную попытку воспитания.
Именно в течение его двухчасового монолога, Стасу и пришла идея отгородиться от внешнего вмешательства в его личную жизнь, всяких нежданных персонажей. Он составил список лиц, которым разрешен доступ в комнату, и ежедневно скидывал пароль на ящик в интернете. Так что, прежде чем идти к нему, нужно было проверить почту, узнать пароль, постучать, сказать его, и только тогда входить.
Соня подобное надругательство над нею в частности считала полным фетишем, впрочем, и финишем его сумасшествия, и не страдала тем, чтобы вломиться без пароля, открывая дверь с ноги, пиная ее со всей дури так сильно, что не то, чтобы замок сам по себе открывался, но и сама дверь норовила соскочить с петель.
И сейчас она, верная своим решительным принципам, вломилась к брату, ворвавшись в комнату, которая была освещена лишь экраном монитора, не выключаемого не днем, ни ночью. Окна же были зашторены плотным черным материалом, не пропускающим в комнату солнечных лучей. Идея подобных занавесок принадлежала Сене, который обнаружил в себе еще одну страсть кроме любви к съемке – фотографию, и соорудил в их общей комнате нечто вроде фотостудии. Впрочем, света от монитора вполне хватило, чтобы обнаружить, что ее любимый братец, не в пример своему обычному посту у предмета обожания, все еще нежится в кровати, укрывшись с головой простыней. Соне подобное поведение показалось кощунственным, и она поспешила исправить положение, раздвинув шторы и выудив его, малахольного, из объятий морфея сорвав с него простынку.
– Пипец! Картина маслом – «Не ждали»! Я от вас тащусь! – проорала Сонька, увидев представшую ее очам картину.
Огласивший комнату вопль выудил бы из состояния беспробудного сна даже покойника, так что парочка, до вмешательства Сони мирно сопевшая и нежащаяся в объятиях друг друга, подскочила и стала нервно озираться по сторонам, с трудом продирая глаза сквозь разомлевшие веки, еще не до конца осознавав того, что ночь отдала свои права утру, а утро уже успело раскланяться и передать контрольный пакет акций по управлению сутками дню. В конце концов, глаза обоих застуканных все же распахнулись, явив миру сокрытое в них удивление, ошарашенность неожиданным местоположением и соседством.
– Ты меня в постель затащил, сволочь! – вместо пожелания доброго утра возопила Леся, все еще одетая в свой императорский костюм, правда, изрядно потрепавшийся и порванный местами, уже не подлежащий вторичному восстановлению.
Ее прическа также истрепалась, волосы выбились из-под королевской диадемы, образовав на голове воронье гнездо, ажурные перчатки были безвозвратно утеряны, но макияж был все еще безупречен, как и перед балом, хотя подведи ее к зеркалу, Леся не поскупилась бы на анти-комплименты для собственной многострадальной персоны, но на скуле оставался отчетливый след чьих-то неаккуратных рук или кулачков.
– Я? Тебя? – в удивлении переспросил Егор, с трудом вспоминая, каким образом это чудо оказалось в его кровати и сейчас делит с ним ложе.
– Ты меня домогался! – кинула в него новым обвинением возмущенная и чувствующая себя типичной шалавой девушка.
– Ты в своем уме? Да я пальцем щелкну – вокруг меня табун таких как ты соберется! – отбил ее атаку не менее возмущенный Егор, со своей стороны считающий, что домогалась до него как раз она, и в постель затащила тоже она, вот уж бабье отродье.
Еще большей уверенности в этом добавляло отсутствие на нем футболки и полное обнажение торса, хотя штаны и кроссы все еще оставались на нем. Что вводило его в ступор, ведь снимать обувь в прихожей – что-то вроде ритуала, к которому его приучили в детстве, и которому он следовал даже в Лондоне, где вся общественность поголовно отказывалась снимать обувку дома.
– Это ты с ума сошел, как только увидел меня! С того самого дня меня так и преследуют твои маслянистые похотливые глазки!
– У тебя мания величия, женщина! – искренне удивился обладатель благородных выразительных серых глаз.
– Ты еще меня оскорблять будешь, извращенец!
С гневным криком она схватила подушку и начала методично огревать по лицу не ожидавшего подобного подвоха Егора, который все же изловчился отобрать у нее из рук безобидную подушку, ставшую в ее руках безжалостным орудием убийства.
– Психи, – сказала Сонька и учапала на кухню за шоколадом, прокручивая в голове, что в ее жизни все намного лучше, чем у этих душевнобольных недоразвитых калек, хромающих на одну единственную на двоих извилину.
А тем временем «психи» уже катались по полу в попытке одержать верх и доказать друг другу, что «я прав, а ты виновен!« Способ детский, но выверенный временем, традиции его не устареют никогда.
– Гад! Обесчестил меня и радуется, тупоголовое животное! – надрывалась Леся.
– Сама дура больная на голову, нимфоманка хренова! – не оставался в долгу Егор.
– Я тебе череп размозжу и докажу, что там мозгов и на ложку не наберется!
– И кто после этого извращенец?
– Ты! – без доли сомнения в голосе выплюнула Леська.
– Заткнись! – не выдержал парень и выверенным движением сжал ее руки, задрав их выше головы, а сам примостился на нее сверху, сжимая коленями трепыхающееся тело, другой рукой зажал ей рот и всем своим видом доказал превосходство мужского начала над женским, все же сильный пол и все такое...