Epilogue
«Все двадцать восемь лет – не то. Все двадцать восемь зим – тоски»
В ту же самую ночь решаюсь пойти на самый отчаянный поступок — найти её. Извиниться перед ней, потому что все мои грехи сомкнулись у неё на губах. Если только заслужу её прощение, могу умирать со спокойной душой, потому что даже на том свете не будет мне покоя без неё принятия меня.
Сорвался, как бешеный пес, вспомнив всё до мелочей: губы, глаза, изгибы рук и сладкий голос. И тот дуб. Тот самый дуб около её дома.
Я устал слоняться по земле как тень, которая не имеет за собой историю, поэтому спасти меня может лишь она. Я знаю, что не заслуживаю её прощения, но один её силуэт, пусть даже если увижу вдалеке, но подарит мне надежду на лучший конец.
Возможно, она давно уехала из этого города. Далеко-далеко, куда-нибудь к морю, но что я потеряю, если приду к ней? Даже если Анны там не будет, я найду утешение в воспоминаниях.
На улице меня встретил прохладный осенний ветер, медленно приближалась зима. Небо затянуло каким-то серыми тучами, но дождя сегодня не обещали. Запах отцветавшей зелени чувствовался в воздухе, всё напоминало о том, что холод наступит совсем скоро.
Как опьяненный, слепой, совсем потерявшийся бреду к её кварталу, прекрасно зная каждый дюйм недолгой дороги. Издалека вижу дуб, листья которого почти засохли, но это дерево не сбрасывает листву, поэтому дуб никак не может приспособиться к холодам, зимам. Это вид позднего дуба. Человечеству известно около 600 видов дуба, и почти все они вечнозеленые.
Подхожу ближе, пытаясь унять дрожь в ногах, руках и теле. И трусость, конечно же. Но за эти года трусость почти сломала меня, но Анна — это последняя ниточка моей храбрости.
Поднимаюсь по той самой лестнице, свет в подъезде так не горит, но та малая часть света с улицы бросает лучики через маленькое квадратное окно, которое находилось почти у потолка, и мне этого вполне хватает, чтобы найти глазами ту самую дверь.
Мне так много нужно ей сказать, но главное сказать — прости.
Мнусь около двери, через пару минут решаюсь постучать. Внутри завязался тугой узел, будто меня привели к эшафоту и уже читают посмертную речь.
Пару секунд тишина давит мне на уши, тело сотрясает дрожь, уже готовый упасть около этой чёртовой двери, я вдруг слышу отпирание внутреннего замка, а ещё пару секунд спустя ручка двери осторожно поворачивается.
В её глазах немой вопрос.
Чёрт возьми, ей будто двадцать лет. Всё та же миловидная внешность, каскад белокурых волос, веснушки на лице... Сколько времени прошло, а она ни чуть не изменилась.
Она смотрит на меня и молчит, то опуская глаза, то поднимая. Неужели она всё это время жила здесь? Вот она убирает волосы на уши слабым движением — и я вижу непослушный завиток над ухом.
— Чем я могу помочь? — спрашивает она, внимательно изучая моё лицо.
Не узнала? Как она могла не узнать?
— Анна, прости меня.
Она вдруг сморщила свой носик, слегка растянув губы в грустной улыбке. Я видел, как зрачки её глаз немного расширились, она ведь узнала меня, но почему сомневалась?
— Вы не ошиблись?
Я поморщился, не понимая, притворяется она или нет.
— Анна Краузе? — спросил я, опираясь на её открытую дверь, потому что ноги просто не могли меня сдерживать. — Ты разве не помнишь меня?
— Меня зовут Элис Краузе-Купер, — спокойно говорит она. — Анна Краузе моя мать.
Меня пробило током с головы до ног. Судорожно втянув воздух, я пытался унять бешеное сердцебиение, но в голове закружился калейдоскоп из прошлых воспоминаний.
Вот что она хотела сказать мне в ту ночь? Она хотела сообщить мне о беременности? Какой же я ублюдок, я ненавижу себя ещё больше.
Но что-то в этой девчушке нашло моё утешение. То, как она смотрит на меня, словно церковь на заблудившегося путника.
Я все эти годы пытался найти приют — я нашел его. Вот он.
— Я сожалею, сэр, но моей матери больше нет, — сообщила она, опустив взгляд. — Она погибла.
Слезы в глазах затуманили мне образ девушки, которая стояла передо мной. Я рухнул на колени перед ней, опустив голову. Я догадывался об этом, я предполагал такой исход, но всё равно оказался к нему не готов. Судорожно хватая ртом воздух, я сосчитал про себя до шести — и меня немного отпустило.
— Я шёл к ней двадцать восемь лет.
— Она ждала вас... двадцать пять.