Глава 42
Это странное ощущение, что всё в моей жизни закончилось, не даëт мне сконцентрироваться ни на чём другом больше. Я не думаю толком, не говорю, не двигаюсь, не делаю ничего, что делает живой человек. Только дышу. Я не живу, теперь просто существую без цели в жизни и собственного на это желания.
Я быстро успеваю привыкнуть в боли, теперь я чувствую её постоянно. Мне беспрестанно вливают тонну лекарств, берут анализы и мучают капельницами. Я отказываюсь двигать челюстью хотя бы немного, чтобы можно было протиснуть трубочку для поглощения бульона. Я не хочу есть. И теперь, через вену мне вводят питательные растворы, чтобы я имела возможность существовать дальше. Меня не одолевает чувство голода, я сплю по большей части и мало обращаю внимания на людей, которые появляются в моей палате. Но меня не отпускают кошмары, я просыпаюсь в холодном поту, вся в слезах и с криками. Мне снятся мучители, которые сотворили это со мной, я раз за разом заново переживаю каждую секунду того ужаса, каждую деталь и я не знаю куда деваться от этого хаоса. Я просто в отчаянии!
Валерий Валерьевич, мой синеглазый доктор, с бархатным голосом, бывает у меня чаще всех остальных. Он обычно осматривает меня, легонько касаясь моей кожи длинными, холодными пальцами, а потом может просто сидеть и разговаривать со мной, если выдается хоть капля свободного времени. И я его слушаю, не понимаю почему, наверное это как один из способов отвлечься.
Он всегда обаятельно мне улыбается. Но разговоры в своëм большинстве ни о чём. Я слушаю разнообразные истории из его врачебной практики. О том, как иногда случаются чудеса и о том, как резко обрываются жизни. Я не могу понять, для чего он мне об этом рассказывает. Но и думать об этом не спешу. Просто слушаю, отвлекаясь от своих тяжёлых мыслей. Это здорово помогает!
О себе же, Валерий Валерьевич совершенно ничего не рассказывает. Полагаю, ему не больше тридцати лет, на правой руке нет кольца, из чего я делаю вывод, что он не женат, хотя он может с кем-нибудь встречаться! В любом случае, у меня нет возможности узнать об этом. Да и желания, собственно, тоже нет.
О Марке он не говорит ни слова. Скорее всего причиной этому, послужила моя последняя истерика, после нашего с ним разговора. И я с одной стороны благодарна ему за это, но с другой, думаю, что если могла бы говорить, то обязательно спросила бы о нём.
Мама с папой, хлопочут о моём переводе в больницу нашего родного города. Я против. Я просто хочу чтобы все оставили меня в покое. Прекрасно понимаю, что папе нужно работать, понимаю, что пожилая бабушка не сможет долго присматривать за братьями и хочу, чтобы они уехали. Я пишу о своём желании кривым почерком на листочке. И после недолгих препирательств, папа уезжает первым, а чуть позже и мама, обещая вернуться за мной через пару дней.
В день отъезда мамы ко мне в палату приходит ещё один, дорогой моему сердцу человек.