Младшая Блэк. | Римус Люпин.

Музыкальное сопровождение к главе:

- Chelsea Wolfe - Carrion Flowers
- Portishead - Roads
- Massive Attack - Angel
- Health - We Are Water
_______________________________________________

Сознание вернулось к Эшли не как пробуждение, а как мучительное всплытие со дна ледяного, кровавого омута. Оно тащило её наверх, к реальности, цепляясь за крюки боли и ужаса. Сначала - физика. Ледяная твердь камня под щекой. Сковывающая слабость, пронизывающая каждую кость, каждую мышцу, будто её вывернули наизнанку и бросили умирать. Металлический, медный привкус крови на языке - её собственной или чужой, она уже не могла различить. Потом - запахи. Едкий, сладковато-прогорклый запах смерти, вперемешку с гарью, озоном от мощной магии и чем-то ещё, знакомым до тошноты - запахом её собственной, вырвавшейся на свободу сущности.

Она издала стон, низкий, хриплый, рождённый в самой глубине её израненного существа. Попытка приподняться на локтях отозвалась огненной болью во всём теле. Голова раскалывалась, в висках отчаянно стучал тяжёлый молот, выбивая ритм её личного апокалипсиса. Она заставила себя моргнуть, пытаясь очистить зрение, затянутое липкой, кровавой пеленой. И тогда её глаза, наконец, сфокусировались на том, что её окружало.

На том, что она натворила.

Гостиная, когда-то уютное убежище с потрескивающим камином и запахом трав, теперь напоминала последний круг ада. Мебель была не просто разломана - она была обращена в щепки, в пыль. Глубокие, рваные борозды проходили по стенам, словно по ним проехался гигантский коготь. Обои свисали клочьями, испещрённые тёмными, почти чёрными брызгами и размазанными кровавыми подтёками. Воздух был густым и тяжёлым, им было трудно дышать. Но больше всего её взгляд, ещё мутный и неверящий, притягивали лужи. Не просто лужи, а целые озера крови, тёмной, почти чёрной в тусклом свете, пробивавшемся сквозь разбитое окно. Она лежала в одной из них, и липкая, уже холодная жидкость пропитала её мантию насквозь.

Её взгляд, двигаясь медленно, с ужасающим нежеланием видеть дальше, наткнулся на первого из них. Того, что с шрамом через глаз. Он лежал на спине, его конечности были вывернуты под неестественными, сюрреалистичными углами. Глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок с выражением не просто ужаса, а абсолютного, всепоглощающего недоумения перед тем ужасом, что его настиг. Его живот был распорот от грудины до паха, как спелый, гнилой плод, и из зияющей раны вываливались синеватые, блестящие внутренности, расползаясь по полу гротескным веером.

Эшли отвернулась, её желудок сжался в тугой, болезненный узел. Тошнота, острая и неконтролируемая, подкатила к горлу. Она сглотнула, чувствуя, как слёзы сами собой выступили на глазах. Это не она. Это не она сделала это. Это оно. Демон. Тварь, что сидела в её груди, вырвалась на свободу и устроила эту бойню, эту вакханалию смерти.

И тут её взгляд, скользя по комнате в каком-то оцепеневшем ужасе, нашёл второе тело. Малкольма. Он был прислонён к стене, под самым портретом спящего морского капитана, который теперь был заляпан мозгами. Голова Малкольма была неестественно запрокинута, а на его шее зияла рваная, глубокая рана, такая ужасная, что Эшли на мгновение увидела белизну шейного позвонка. Его палочка лежала в двух шагах, сломанная пополам.

Но самое страшное ждало её у камина. Третье тело. Меньшее. Более хрупкое.

Имоджин.

Сердце Эшли не просто остановилось - оно, казалось, разорвалось на тысячи осколков, каждый из которых впивался в её израненную душу. В ушах зазвенела оглушительная тишина, мир сузился до этой одной точки, до этого неподвижного силуэта у остывшего очага.

- Имоджин... - её голос был не громче шепота умирающего, хриплым, разбитым звуком, который затерялся в гробовой тишине комнаты.

Она поползла. Не встала, не поднялась - поползла, как раненое животное, волоча за собой одеревеневшие, не слушающиеся конечности. Она ползла через липкую, уже холодную лужу крови, не обращая внимания на то, как тёмная жидкость прилипает к её ладоням, к её коленям, впитывается в ткань. Каждый сантиметр давался с невероятным усилием, будто её держали невидимые путы.

Имоджин лежала на боку, в такой позе, будто просто прилегла отдохнуть, устав от заготовки трав. Её седые, всегда аккуратно уложенные волосы, были растрепаны, и несколько прядей прилипли к её щеке. Но её лицо... её лицо было удивительно спокойным, почти умиротворённым. Лишь тонкая, тёмная струйка крови засохла у уголка её губ, как последняя запятая в недописанном предложении её жизни. Но её глаза были закрыты. Слишком закрыты. Слишком навсегда.

- Имоджин, - снова прошептала Эшли, с трудом дотянувшись до неё дрожащей, запачканной кровью рукой. Она коснулась её щеки. Кожа была холодной. Восковой. Неживой. - Имоджин, проснись. Пожалуйста, проснись. -

Она потрясла её за плечо, сначала слабо, боясь причинить боль, потом сильнее, отчаяннее. Тело Имоджин безжизненно покачнулось, её голова упала на грудь с тихим, кошмарным стуком.

- Проснись! - голос Эшли сорвался на крик, полный такого отчаяния и немыслимого ужаса, что, казалось, стены содрогнулись в ответ. - Проснись! Это я! Это Эшли! Я... я всё испортила... я всё уничтожила... прости... прости меня, пожалуйста... Проснись! -

Она обеими руками трясла её, рыдая, моля, умоляя, впадая в истерику. Её слёзы капали на восковое лицо тёти, смешиваясь с пылью и пеплом. Но Имоджин не просыпалась. Она никогда больше не проснётся. Этот дом, её последняя крепость, её единственное по-настоящему безопасное место, было осквернено, превращено в склеп. И всё это - её виной. Виной того монстра, что она носила в себе.

В горле встал ком, мир поплыл перед глазами, залитый слезами и горем. Она припала лбом к холодному, недвижимому плечу тёти, её тело сотрясали беззвучные, тяжёлые, выматывающие рыдания. Она потеряла всё. Всё.

И тут позади неё раздался кашель. Тихий, почти вежливый, нарочито тактичный, как будто кто-то пытался привлечь внимание в оперном театре, не желая мешать арии.

Эшли замолкла, застыв в своей позе отчаяния. Каждый мускул её тела, уже измождённый и разбитый, напрягся до предела, превратившись в стальную струну. Это не был предсмертный хрип. Это не был звук, который мог бы издать один из этих растерзанных мертвецов. Этот звук был живым. И он был бесконечно более страшным.

Медленно, с трудом преодолевая слабость, острую душевную боль и леденящий ужас, поднимавший волосы дыбом на её затылке, она обернулась.

В разрушенном дверном проёме, из которого теперь торчали, как сломанные кости, осколки дубовой двери, непринуждённо прислонившись к косяку, стоял он. Люсьен Нотт.

Он был безупречен, как всегда, и эта его безупречность на фоне кровавого хаоса казалась самым жутким кощунством. Его тёмные, отливавшие синевой волосы были идеально уложены, ни одна прядь не выбивалась из строгой формы. Дорогие мантии из тёмно-серого шелка сидели на нём безукоризненно, будто он только что сошёл с портрета в салоне Блэков, а не вошёл в бойню. В его длинных, изящных пальцах он лениво перебирал свою палочку - тонкий, отполированный до зеркального блеска инструмент из тёмного дерева. Его лицо, классически красивое и абсолютно бесстрастное, выражало лишь лёгкую, скучающую брезгливость, будто он случайно наступил в нечто неприятное на безупречно чистом тротуаре.

- Какая... непозволительная неряшливость, - произнёс он, и его голос, бархатный, спокойный и бесконечно уверенный, прозвучал в гробовой тишине комнаты громче любого взрыва, любого крика.

Эшли не могла пошевелиться. Она просто смотрела на него, её разум, уже перегруженный горем и ужасом, отказывался воспринимать эту новую реальность. Что он здесь делает? Как он здесь оказался?

- Противоядие, надо сказать, подействовало далеко не сразу, - продолжил Люсьен, делая лёгкий, неспешный шаг вперёд и с отвращением, но без суеты, обходя самую большую лужу крови. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по растерзанным телам Пожирателей, и на его идеальных губах дрогнула тень чего-то, похожего на сдержанное удовлетворение. - Двое неудачников, нанятых Малфоем. Слишком громкие, слишком амбициозные, слишком глупые. Лорд Волан-де-Морт не терпит неудачников. Их смерть... сэкономила ему время. -

Он остановился в паре шагов от неё, его глаза, тёмные и бездонные, как ночное небо над кладбищем, изучали её с холодным, почти научным любопытством, будто она была редким, опасным экспонатом.

- Но ты... ты, моя дорогая невеста, превзошла все мои самые смелые ожидания, - он слегка наклонил голову. - То, что живёт в тебе... эта первобытная сила... это поистине впечатляет. И, должен признать, чертовски ценно. -

Эшли сглотнула, пытаясь протолкнуть слова через пересохшее, сжатое ужасом горло.

- Что... что ты здесь делаешь, Нотт? - прошептала она, и её голос был полон такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой.

- Исправляю досадную оплошность, - ответил он просто, как будто констатировал факт. - Твою оплошность. Убежать из родительского дома, разорвать помолвку, заключённую между двумя древнейшими и уважаемыми семьями... это не просто дурной тон, Эшли. Это вызов. Твой дядя, Сигизмунд, был... огорчён. Как, признаюсь, и я. -

Он говорил это с такой убийственной, ледяной лёгкостью, будто обсуждал не её разрушенную жизнь, не тела, лежащие вокруг, а неудачно подобранный оттенок галстука.

- Я никогда за тебя не выйду, - выдохнула она, и в её голосе, сквозь слабость и отчаяние, прорвалась знакомая, острия как бритва, ярость. Демон, усмирённый и истощённый, слабо, но отчётливо пошевелился в глубине её существа в ответ на этот вызов.

- О, выйдешь, - Люсьен улыбнулся, и эта улыбка была холоднее арктического льда. Она не дошла до его глаз. - Видишь ли, теперь у меня есть не просто рычаги влияния. У меня есть неоспоримый, абсолютный аргумент. - Он сделал изящный жест палочкой в сторону бездыханного тела Имоджин. - Я могу предоставить аврорам и всему волшебному сообществу... иную, куда более правдоподобную версию сегодняшних событий. Версию, в которой обезумевшая от ревности и одиночества пожилая волшебница, известная своими связями с сомнительными элементами, напала на двух чиновников Министерства, проводивших плановую проверку. А её бедная, несложившаяся психически "племянница", пытаясь защититься от её безумного нападения... - Он сделал многозначительную паузу, позволяя ей самой додумать все ужасающие детали. - Или же, - он продолжил, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, - мы можем сделать всё по-тихому. Ты возвращаешься в лоно семьи, где тебе, разумеется, окажут всю необходимую... помощь. Мы играем свадьбу, как и было договорено твоими родителями и моими. И память о твоей эксцентричной тётушке... останется незапятнанной. Выбор, как ни странно, за тобой. -

Эшли смотрела на него, и её охватила такая всепоглощающая волна ненависти, что ей снова стало дурно. Он был не просто циничным, расчётливым ублюдком. Он был чудовищем в человеческом облике, которое собиралось использовать смерть единственного по-настоящему близкого ей человека, чтобы навечно приковать её к себе, как цепную собаку.

- Va te faire foutre, Nott, - прошипела она, вкладывая в эти слова всю оставшуюся в ней силу. - Allez vous faire mettre. Je vous emmerde. - (Иди на хуй, Нотт. Пошёл на хуй. Я тебя ненавижу.)

Люсьен вздохнул, как взрослый, уставший от бессмысленных капризов ребёнка.

- Французский, безусловно, изящнее для подобных эмоций. Но суть от этого не меняется. - Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. - Ты не понимаешь. Я не предлагаю. Я информирую. Ты принадлежишь мне, Эшли Блэк. Твоя кровь, твоё имя, твоё проклятие, твой гнев, твоя разрушительная сила... всё это теперь мои активы. Моя собственность. И я не намерен мириться с непослушанием своей собственности. -

Он поднял палочку. Не быстро, не резко, а плавно, почти небрежно. Эшли инстинктивно рванулась прочь, к зияющему, обрамлённому осколками окну. Бежать. Надо бежать. Добежать до леса, спрятаться...

- Круцио, - произнёс Люсьен спокойно, почти ласково, как можно произнести имя любимой.

И мир для Эшли взорвался в агонии. Это не был просто белый, обжигающий холод. Это было вселенское страдание, впивающееся в каждую нервную окончание, выжигающее её изнутри. Это было ощущение, будто её плоть медленно, методично отделяют от костей раскалёнными лезвиями, а её разум растворяют в кислоте. Она не смогла даже закричать. Воздух застрял в её лёгких, превратившись в стекло. Она рухнула на окровавленный пол, её тело затряслось в немых, конвульсивных спазмах, ударяясь о камни и острые осколки мебели. Сознание начало уплывать, но невыносимая, всепоглощающая боль держала его на привязи, не давая забыться, заставляя чувствовать каждый микроскопический миг этого ада.

И сквозь завесу нечеловеческих мук она видела его. Видела его начищенные до зеркального блеска туфли, медленно приближающиеся к ней. Видела отстранённый, холодный интерес в его глазах, смотрящих сверху вниз на её корчащееся тело.

- Никуда ты не денешься, ma chère, - его голос донёсся до неё будто из-под толщи льда, искажённый, но чёткий. - Мы поженимся. И ты научишься слушаться. Рано или поздно. -

Тьма, наконец, сжалилась над ней. Она накатила тяжёлой, безжалостной волной и поглотила её целиком, унося прочь от боли, от ужаса, от ледяного прикосновения её нового хозяина и от безмолвного укора в глазах её мёртвой тёти. Впереди была только тьма. И в ней не было никакого спасения.

***

Сознание вернулось к Эшли медленно и неохотно, словно поднимаясь со дна глубокого, илистого болота. Первым пришло осознание боли. Не острой и режущей, как тогда, от заклинания, а глубокой, ноющей, разлитой по всему телу. Каждая мышца кричала от напряжения, каждый сустав ныл. Она лежала на чем-то мягком - слишком мягком, чужом.

Потом пришла слабость. Абсолютная, всепоглощающая. Она попыталась пошевелить пальцем, и это потребовало таких усилий, будто она пыталась сдвинуть гору. Её веки были свинцовыми. Она с трудом разлепила их, и мир предстал перед ней в размытых, водянистых тонах.

Она лежала в огромной кровати с балдахином из тёмного бархата. Комната была огромной, мрачной и роскошной. Готические окна с свинцовыми переплётами, тёмное дерево панелей на стенах, тяжёлая мебель. Воздух пахнет пылью, воском и чем-то старым, затхлым - запахом древнего богатства, лишённого жизни.

Она попыталась приподняться на локтях, и мир тут же поплыл. Голова закружилась с такой силой, что её тут же бросило обратно на подушки, и её пронзил приступ сухого, разрывающего кашля. Он вырывался из самой глубины её лёгких, сотрясая её истощённое тело, не принося облегчения. Она задыхалась, хватая ртом воздух, который, казалось, не мог пройти через спазмированное горло. В глазах потемнело, и она судорожно вцепилась в шелковое покрывало, боясь, что её просто разорвёт на части от этого надрывного, бесплодного кашля.

- Вот чёрт, - раздался спокойный, слегка насмешливый голос где-то рядом. - Похоже, ты вернулась в мир живых. Не самый удачный выбор, если честно. -

Эшли, всё ещё давясь, повернула голову. В большом кресле у камина, в котором, однако, не горел огонь, сидела девушка. Она была на несколько лет старше Эшли, с такими же тёмными, как у Люсьена, волосами, уложенными в строгую, но изящную причёску. Её черты были острыми и умными, а в светлых глазах читался живой, насмешливый интеллект. Она была одета в элегантное, но простое платье, и в её руках была книга в потрёпанном переплёте.

- Не пытайся говорить, - сказала девушка, откладывая книгу. - Выглядишь так, будто тебя переехал гиппогриф, а потом ещё и пнул для верности. И звучишь соответствующе. -

Она подошла к кровати, и Эшли смогла разглядеть её получше. Марисса Нотт. Старшая сестра Люсьена. Эшли помнила её с редких семейных собраний - всегда на заднем плане, всегда с чуть насмешливым прищуром, будто она знала какую-то великую и очень глупую шутку.

Марисса налила из кувшина в хрустальный бокал воды и протянула его Эшли.

- Пей. Маленькими глотками. И не вздумай подавиться, мне потом убирать. -

Голос её был резким, но в нём не было злобы. Скорее... усталая практичность. Эшли с трудом взяла бокал дрожащими руками. Вода показалась ей невероятно вкусной, но каждый глоток давался с трудом, вызывая новый приступ покашливания.

- Что... - Эшли попыталась говорить, и её голос прозвучал как скрип ржавой двери. - Где я? -

- В родовом поместье Ноттов, в самом скучном его крыле, - ответила Марисса, снова садясь в кресло и закидывая ногу на ногу. - Добро пожаловать в ад, только с дорогими обоями и привидениями, которые слишком стары, чтобы кого-то пугать. -

Эшли медленно провела языком по потрескавшимся губам. Она посмотрела на свои руки, лежавшие на бархатном покрывале. Они были до неприличия бледными, почти прозрачными, с синеватыми прожилками вен на запястьях. Кожа обтягивала кости так, что видны были все суставы.

- Я... как я выгляжу? - прошептала она, хотя уже догадывалась.

Марисса оценивающе взглянула на неё.

- Честно? Как ходячий труп. Только без особой ходьбы. Белее мела, синяки под глазами такие, что можно принять за эффектный макияж, но это не он. Вес, я подозреваю, ты потеряла прилично. В общем, идеальная невеста для моего братца. Как раз в его вкусе - молчаливая, бледная и полумёртвая. -

В её голосе снова прозвучала эта странная, горькая насмешка. Но не над Эшли. Над ситуацией. Над Люсьеном.

- Сколько... - Эшли снова закашлялась. - Сколько я тут? -

- Три дня. Тебя привёз Люсьен. В довольно... впечатляющем состоянии. - Марисса помолчала. - Он сказал, что вы с твоей тётушкой стали жертвами нападения Пожирателей. Что он успел тебя спасти, но тётя... не повезло. -

Эшли замерла, уставившись на неё. Ложь была такой чудовищной, такой циничной, что у неё перехватило дыхание.

- Он... он лжёт, - выдохнула она, и в груди снова зазмеился знакомый, опасный гнев.

- Ну, да ладно, - Марисса подняла бровь. - Ты думаешь, я не знаю? Я выросла с ним. Я знаю, как он выглядит, когда врет. Он делает то же самое высокомерное лицо, что и когда говорит правду. Разница лишь в том, куда он направит палочку потом. -

Она говорила это спокойно, но в её глазах мелькнула тень чего-то тёмного - усталости, может быть, даже страха.

- Почему... почему ты тут? - спросила Эшли. - Почему ты со мной разговариваешь? -

Марисса пожала плечами.

- Кто-то должен. А горничные боятся заходить. Думают, ты василиск в юбке. Да и... - она запнулась, и её насмешливый тон на мгновение сменился на что-то более человеческое, - мне тебя жаль. Искренне. Попасть в лапы к Люсьену... это хуже, чем любое проклятие. -

Элли смотрела на неё, и впервые за эти три дня что-то похожее на слабый, едва теплящийся огонёк надежды шевельнулось в её ледяной груди. Она была не совсем одна в этом доме ненависти.

- Он... женится на мне? - тихо спросила она, уже зная ответ.

- О, да, - Марисса снова приняла свой насмешливый вид. - Как только ты более-менее встанешь на ноги и перестанешь выглядеть как призрак банкета. Церемония уже в подготовке. Скромная, семейная. Только самые близкие друзья семьи - все те же унылые, бледные рожи, что ты видела на собраниях Блэков. Будет весело. Если, конечно, тебя не вырвет от одного вида жениха. -

Эшли закрыла глаза. Слабость снова накатила на неё, теперь смешанная с отчаянием. Она чувствовала, как её тело, её разум, её воля - всё было сломлено.

- Он не получит того, чего хочет, - прошептала она, больше для себя.

Марисса тихо фыркнула.

- Милая, он уже это получил. Ты здесь. Ты дышишь. Пока ты дышишь, ты - его собственность. А Люсьен очень... тщательно следит за своим имуществом. - Она помолчала, глядя на Эшли с странным выражением - смесью жалости и какого-то старшего, почти сестринского понимания. - Мой совет? Не сопротивляйся. Не сразу. Ты сейчас слаба, как котёнок. Он сломает тебя, не моргнув глазом. Наберись сил. Выздоравливай. Притворись сломленной. А уж потом... потом ищи слабые места в стенах этой прекрасной тюрьмы. -

Она встала и поправила своё платье.

- Я принесу тебе ещё воды и, возможно, немного бульона. Если сможешь его удержать. И... постарайся не умирать. От этого здесь будут одни неприятности. -

Марисса вышла из комнаты, оставив Эшли наедине с мрачной роскошью спальни, с давящей тишиной и с тяжёлым, но единственным утешением - что в этом аду нашёлся кто-то, кто не смотрел на неё как на вещь. Пусть даже этот кто-то был такой же пленницей, просто в более просторной клетке.

Эшли снова закрыла глаза, чувствуя, как по её щеке скатывается одна-единственная, солёная слеза. Она была сломлена, больна, в ловушке. Но она была жива. И пока она была жива, у неё был шанс. Слабый, призрачный, но шанс.
_______________________________________________