Гений без -ни-

Они подходят к табачной лавке, Роб просит пачку и закуривает, испытывая облегчение. Фрейя нелепо косит на него глаза.

— Ну ты и зависимый.

Только долгую минуту спустя он отвечает:

— Тебе-то не понять.

— Не стоило начинать. Тут понимать нечего.

Роб ведет плечами, неспешным шагом направляясь в сторону остановки.

До конца третьей пары остается нет ничего, какие-то полчаса. Стоит ли на нее вообще идти? Роб считает, что нет. Ничего страшного, что он прогуляет две пары. Наверстает. Не самый глупый, надеется и с этим утешением залезает в подъехавший автобус. Отдает мелочь за двоих и затыкает уши наушниками, включая, что погромче.

Фрейя припадает ухом к его уху, слушая шансон, Роб отдает ей левый наушник и смотрит в окно на остановку и людей, стоящих на ней.

Все такие одинокие. Как старые, потертые кассеты в заброшенном доме у леса в Праге. Те лежали на стульчике неидеальной стопкой из семи штук. Там же рядом стояла подставка для телевизора, но сам телевизор либо кто-то вынес, либо хозяин решил забрать его.

Роб сдувал с них пыль, кашляя и пару раз чихая. Названия на некоторых было не разобрать, однако одна кассета точно с выступлением Майкла Джексона, самая новая из всех.

Он и сам не понимал, зачем забрался в то домишко, зачем лежал на той старой скрипящей кровати. Зачем слезы катились с его глаз, пока он сжимал матрас, рукавом утирая лицо. Красными глазами он смотрел на стопку кассет напротив. Такую же одинокую. Саму по себе.

Роб чувствует соленый привкус на языке, не сразу понимая, что нахлынувшие воспоминания пробивают в нем ненавистную слезу. Он резко стирает ее, делая вид, что чешет щеку. Из-за дерганий Фрейя отрывает голову от его плеча, успев прикурнуть.

Вялое состояние нападает на них двоих; проехав свою остановку, они возвращаются на одну назад. Роб перебирает ногами, пиная кем-то брошенную зажигалку мыском ботинков до дороги. От нее он пинает камешек, а потом банку из-под Колы.

Фрейя цокает и с силой и недовольством пинает банку, со второго раза попадая по ней. И они под гудение машин идут вдоль пустующих улиц до бара.

Артур стоит у крайнего столика, решая конфликт между двумя посетителями. Когда входят Фрейя и Роб, он не обращает на них никакого внимания, с уставшим, измученным видом объясняя парню лет двадцати — с зелеными короткостриженными волосам, в кепке козырьком назад и рваной черной футболке с надписью «FOR MY BOYFRIEND», под надписью которой стрелка, ведущая к мультяшной заднице, на которую не до конца натянуты джинсы, и в разноцветных штанах с такими же яркими радужными шлепками — что для гомосексуалов у них нет никаких дополнительных «фишек».

Роб накидывает фартук бармена и быстро приходит на выручку, на удачу тяжело вздохнув и произнеся начало «Отче наш».

Фрейя остается за барной стойкой и оттуда бросает взор на парней. По мере того, как зеленоволосый парень начинает громко кричать писклявым голосом, взгляд Фрейи становится все более обеспокоенным.

Другой посетитель кричит в ответ, объявляя, что он «не хочет пить пиво в баре с педиками, которые принимают в очко и носят не менее пидорские прикиды с гребенной радугой».

Артур выставляет руки, прося их угомониться, иначе он будет вынужден их обоих выгнать.

— Вы гомофоб! Да как вы смеете… Отпусти меня, Николас! — извивается парень, когда его друг шепотом просит его угомониться и тянет к выходу.

— Пошел на хуй, педик! — орет ему вслед мужик, брызжа слюной. Он хватает свою недопитую кружку с пивом и разбивает ее с грохотом о пол, следом хватает стол и валит все туда же.

Робби притягивает к себе шокированного Артура, что замер с приоткрытым ртом. Его нижняя губа трясется, и Роб не понимает: взорвется ли тот сейчас от истерики или ярости.

— Как же меня это задрало! Эти педики!

— Я попрошу вас немедленно покинуть бар, — ровным голосом просит Артур. Лицо мужика искривляется в злобе и неприязне. — Фрейя! — кричит он, не сводя потемневших глаз с посетителя. — Вызывай полицию.

В помещении витает гробовая тишина, сопровождающаяся, разве что, тихой музыкой у сценки. Артур идет в сторону подсобки, приносит оттуда веник и совок и отдает Робу, а сам подходит ближе к мужику, собираясь схватить его под локоть.

— Пошел на хуй и ты, мелочь!

Мужик дергает рукой, хватает с упавшего стула сумку, закидывает ее на плечо и широкими, неровными шагами пересекает от места происшествия к входной двери и в ту же минуту исчезает за ней.

Секунд двадцать держится всеобщее напряжение, после чего двое парней начинают тихо о чем-то шушукаться, к ним присоединяются еще две девушки, и так все остальные.

Роб метет молчаливо веником. Артур пару раз зовет его по именно, но он не откликается. И Артур оставляет его в покое.

***

— Это самый твой безумный вечер? — спрашивает Фрейя, подойдя близко к барной стойке, и наклоняется на нее.

— Что?

Робби дергается от неожиданности. Он уже с полчаса молчит, погруженный в мысли, так что даже собственный голос кажется ему чуждым. Он, протирает стаканы в сторонке, пока Артур активно обслуживает посетителей. Роб переводит взгляд с одного лица на другое.

Молодые — совсем еще подростки, может, даже его возраста, если не младше, которым, вероятно, не продадут алкогольные напитки; взрослые — те, кому за тридцать. От бледных как поганки к темным угольным тонам кожи. От низкого роста обидной «полторашки», до не менее обидного — «дылды» под два метра.

Робби переводит взгляд за смуглую парочку, замечая знакомое лицо. Он прищуривается, потому что не верит своим глазам. Да быть того не может! Но этого любителя кофе видно издалека. Он словно яркая звезда среди темного, мрачного неба, что притягивает к себе взор, выделяясь среди других.

— Определенно безумный… — тихо проговаривает Робби, но Фрейя его не слышит, да и гостя она не видит. И Роб отводит взгляд, кашлянув.

— Повтори, я тебя не услышала! — Фрейя морщится от гула множества голосов, который появился после обильного прихода новых посетителей.

Робби отмахивается, переводя нахмуренный взгляд на стаканы, и убирает их на место.

— Роб, поддай штопор! Он в подсобке! — кричит ему Артур, размахивая поломанным штопором.

В подсобке Роб лазает среди коробок и упаковок на стеллажах; до верхних полок он еле достает пальцами, приходится встать на носки. В итоге штопор находится на самой нижней полке за старой, ржавой банкой кофе «Neskafe».

Достает его из пупырчатой упаковки, моет в раковине, прислушиваясь к единственному шуму, исходящего от струи холодной воды. Руки замерзают, и он выключает воду, обтирая штопор вафельным полотенцем.

Смотрит в зеркало на свои усталые глаза с практически незаметными кругами под ними и думает о том, как хорошо было бы сейчас вернуться в общежитие, завалиться солдатиком на кровать, раскинув конечности, и пролежать так до самого утра, если не до обеда. Но пятничная смена у него до двух, так что Роб обреченно хлопает ресницами и отводит взгляд, словно собственное отражение неприязненно передразнивает его.

За стойкой он подменяет Артура, пока тот снова разбирается с капризными посетителями, и недоумевает, как будет сам со всем этим справляться. Ведь сейчас-то ему помогает Артур, к тому же Фрейя не прочь помаячить рядом, а в другие дни?

Тем более миниатюра бегать, выполняя прихоти посетителей, либо разнимать их, расцепляя по конечностям, Робу не приходится по душе.

Первый его более-менее самостоятельный рабочий вечер прошел на «Ура!», однако сейчас он рассматривает абсолютно другую сторону медали.

Все то время, что он стоит за барной стойкой, его взгляд периодически соскальзывает на тройку мужчин за вторым столиком. «Любитель кофе» не пьет. Играет роль няньки, думает Роб. Возле него стоит маленькая стеклянная бутылка Колы, в то время как его попутчики отдают предпочтение Элю.

Робби убирает в кассу, находящуюся под барной стойкой на небольшой полочке, мелочь и пальцами касается купюр. Мысль стащить несколько и броситься в бега проносится в его голове. Роб приглаживает пятидолларовую купюру и задвигает отсек до щелчка.

Из колонок начинает играть «Judas Priest — All Guns Blazing». Роб вздыхает. Сейчас он никак не настроен слушать металл. Взгляд его падает на стул, где ранее сидела Фрейя, и Робби задается вопросом, куда она могла подеваться.

— Мне не нужны твои извинения, прошмандовка! — кричит мужчина в чёрном костюме в трубку телефона. Сжимает пальцами переносицу и выдыхает, гудя. — Тварь… Хватит врать! — он ударяет кулаком по столу, и несколько человек, сидящих возле него, шарахаются.

Робби вздрагивает вместе с ними, не отводя взгляда. И вот с этим он должен бороться? Это он должен решить?

— Я подам на развод, шлюха, прямо сейчас! — мужчина хватает стакан и швыряет его на пол.

Робу начинает казаться, что это какая-то проклятая пятница битых стаканов. Он подскакивает, тут же спешным шагом покидая барную стойку.

— Я думаю, вам стоит покинуть заведения. Вы в неад…

— Заткнись, шкет! — мужчина замахивается левой рукой, сжимая пальцы в кулак.

Робби отступает на несколько шагов назад и шипит, прижимая руку к скуле.

— Как вы себя ведете?

Роб вздрагивает, когда чужая рука касается его плеча, придерживая. Он поднимает голову, смотрит снизу-вверх одним глазом на серьёзное щетинистое лицо его преподавателя.

— Вас попросили покинуть заведение по хорошему.

У мужчины загораются глаза разъяренным пламенем. Он нажимает отбой, не сводя глаз с Колина, убирает телефон-раскладушку в передний карман пиджака.

— А по плохому ты попросишь? — голос его звучит спокойно настолько, насколько он может его таким делать. Однако сложно не заметить открытой вражды в его нотках.

Рука с плеча Роба исчезает, парень только успевает открыть рот, чтобы попросить их не устраивать драку, но Колин мгновенно перехватывает направленный на него удар, сжимает кулак мужчины и хватает его за шкирку, нагибая ниже.

От болезненного удара коленом под дых мужчина снижается пополам. Двое попутчиков Колина помогают, хватая обезоруженного под мышки, и направляются в сторону выхода, покачиваясь на своих двух.

— Ты в порядке?

Робби следит взглядом за уходящими, не слыша, что Колин обращается к нему, пока тот не подходит почти вплотную. Роб медленно поворачивает голову и устремляет на него взгляд. Обе руки повисают вдоль туловища. Колин хмурится, заглядывая обескураженному парню в лицо.

— Тебе стоит приложить лед. Эй, ты меня слышишь?

Роб, словно тряпичная кукла, только слабо кивает. И Колин его слегка тормошит за плечи, приводя в себя. Роб хлопает ресницами, начиная ощущать внутри себя бешено колотящееся сердце. Он выдыхает ртом, складывая губы буквой «О» и опускает голову, чтобы запоздало скрыть свой шок.

— Что у вас тут происходит?! — Фрейя вылетает из-за барной стойки, приближается к Робу, бегло взглянув на Колина, и хватает парня за предплечье. — Эй, что произошло?

Она снова смотрит на Колина и потом на разбитый стакан, который заметила еще раньше, но сейчас хочет найти в нем ответ.

— Приложи ему лед к щеке, иначе синяк огромный появится, — ровным голосом советует Колин, поправляя по привычке края рукавов рубашки.

Фрейя хватает Роба за подбородок, поворачивая на себя, парень морщится из-за того, что ее указательный палец достает до ушибленного участка кожи. Она бегает взволнованно глазами по его лицу, проверяя на наличие каких-либо еще увечий, но Робби надоедает это волнение к тому же на глазах у всего бара, он скидывает ее руку и смотрит на валяющийся стакан, размышляя над тем, стоит ли ему сейчас убрать осколки или уйти. Останавливается на втором.

— Черт… — выдыхает Фрейя, сжимает губы и следует за удаляющимся парнем через барную стойку в подсобку.

***

— Стоило мне пойти сменить прокладку, как ты уже влип в неприятности.

Фрейя прикладывает к его щеке кубик льда, заложенный в целлофановый пакет, и Роб шипит от резкого, противного холода. Забирает у нее из пальцев лед и, опустив голову, смотрит в ноги. Покачивает нервно ногой.

— Снова будем играть в молчанку, да? — вздыхает обреченно Фрейя. Отворачивается и направляется к выходу, останавливаясь перед дверью. — Я пока тебя подменю, как остынешь — приходи. — И уходит.

Лишь на секунды в помещение врывается джаз и голоса посетителей, а после наступает гробовая тишина. И Роб ей рад. Потому что достаточно и бешеных криков ненависти и презрения у него в голове.

Он сидит на стульчике посреди подсобки и пытается утихомирить все внутри себя. Сжимает кулаки до побелевших костяшек и расслабляет. Злится и потухает. И все по кругу. Голова гудит. Он не уверен, что справится с работой.

Что если бы не Колин, пришедший на помощь? Или Фрейя, без слов решившая его подменить, хоть даже не работает здесь? Чтобы он делал совершенно один, без посторонней помощи? Забился бы в угол? Пропустил мимо глаз и ушей, позволив посетителю громить бар до тех пор, пока пар не сбросит, или пока другие посетители не начнут самостоятельно решать данный вопрос? Пока не начнется одна большая взбучка и не приедут копы? Да, пожалуй, он мог бы такое допустить. Но как бы он решал дальнейшие проблемы, что легли бы на его плечи? Тот же штраф? Роб не знал. Бросил бы все еще ранее? До приезда полиции сбежал бы, прихватив парочку купюр, забежал бы в общежитие, чтобы забрать вещи и умотал бы на ближайший вокзал?

Его злит собственное бессилие и трусость. Он терпеть их не может, но и перестать думать, как слабак, тоже. Слишком привык прятаться и быть «не на виду», от того идея: «держаться смелее и решительнее» кажется ему безумной.

В кармане джинс раздается вибрация. Роб вынимает телефон, глядя на всплывающие уведомления: «2 пропущенных от Камилла» и сообщение; Робби разворачивает вкладку с ним:

Камилла:
Привет

напиши, как будешь не занят

Сообщение было доставлено минуту назад, а с момента звонков прошло добрых полчаса. Роб колеблется. Он обещал маме. И пусть со скрещенными пальцами. Они не могут вечно ругаться. Его большой палец неуверенно тянется к зеленой кнопке вызова. Слышатся долгие гудки. 

— Роб?

— Я.

Девушка по ту сторону телефона хмыкает.

— Неужели я наконец слышу брата.

Голос Камиллы саркастичен, и Роб вновь чувствует себя десятиклассником, которого поймали в туалете с сигаретой. Это были сигареты из сумки Камиллы, но они никогда не говорили на эту тему, хотя Роб не сомневается, что девушка знала о краже. От него сильно несло перегаром дешевых сигарет "Pyramid".

— Ты хоть маме звонишь?

— Чаще, чем ты можешь подумать, — закатывает глаза Роб. Лед в пакете образует лужу, которую парень начинает бездумно мять, как антистресс.

— Я не сомневаюсь в этом, — словно в доказательство она усмехается в трубку. Робби выпрямляется, разминает плечи, закрыв глаза. 

Неожиданно начинают всплывать воспоминания из детства, где они все вмести поехали на рыбалку на озеро. Стефани говорила, что там они кроме башмака рыболова-утопленника ничего не достанут, а Айван молчаливо улыбался, руля и, видимо, представляя, как он с большим уловом сделает довольное селфи на фоне голых деревьев и земляных бугров, покрытых тонким слоем снега. На его лице будет такая улыбка, если не шире, а Стефани красная ни то от холода, ни то от своих несбывшихся угроз будет фотографировать его на старый фотоаппарат. Фиона и Камилла, сидя на заднем сидении, ловят седьмой сон левым глазом, правым косятся на Роба, сидящего между ними, придерживают его маленькими слабыми ладонями, как будто ремня безопасности, которым каждый из них пристегнут, было недостаточно. За стеклами фонари, стоявшие вдоль трассы, мелькали один за другим, только  успевая вбрасывать небольшие огоньки в машину. Робби не спал. Точно он не помнил, сколько ему было тогда лет. Может, пять, может, четыре. Может все восемь. Все чаще он возвращался к мысли, что с трудом в силах определить, как давно произошло то или иное событие. Он терялся. И если одно, происходившее в далеком дестве, ощущалось, как что-то недавнее, то что-то недавнее могло ощущаться, как что-то далекое. Уже тогда все, кроме его отца, в машине знали, что они приедут домой с пустыми руками. Что та вылазка в четыре утра ни к чему хорошему, за исключением недолгой и по большему счету громкой ссоры между родителями не приведет. 

Он молчит, ожидая продолжения, но вместе с ним надеется, что побыстрее сможет закончить разговор и вернуться к работе. Он очень не хотел, чтобы Фрея впрягалась за него, даже не работая здесь. Чувствует себя отчасти неловко, отчасти нервно — из-за Камиллы и ее звонка средь бела дня, когда они не списывались и не созванивались чуть больше месяца.

Камилла слушает тишину, хотя в трубке раздается размеренное шуршание, какое обычно бывает при звонках на старых телефонах или трении динамика о волосы.

— Мы собираемся собраться в Праге, у родителей. Ты приглашен. 

Робби хмыкает, закидывая ногу на ногу и сверху на колено кладя расслабленную руку с нисвисающими к полу пальцами.

— Я должен быть польщен?

Роб видеть этого не может, ноо по цоканью догадывается, что сестра на его слова закатила глаза. Возможно даже, скорчив рожицу.

— Там будем мы все. Фиона с Адамом приедут из своего небольшого путешествия. Ты знаешь, даже если тебе самому не очень хочется видеть нас с Фионой, то это не значит, что ты можешь отказаться от матери и отца. У тебя еще слишком зашкаливают гормоны, чтобы достаточно понимать это. Наша мама хотела, чтобы мы все собрались. Не я при всей своей наглости, — Камилла молчит. На этот раз никакого шуршания не слышно, только абсолютная тишина. — Ты слышишь меня?

 — На этих выходных я не приеду, не могу. Давай на следующей недели? — предлагает Роб, рассматривая упавший на пол пакетик с почти полностью растаявшим кусочком льда. Зачем-то поднимает его за узелок и колышет из стороны в сторону. 

— Как скажешь. Возьми билеты заранее.

— Я знаю, — закатывает глаза Роб, сгорая понемногу от раздражения, что его, как и раньше, считают несамостоятельным и вдобавок глупым ребенком.

Камилла отключается первой, и Роб ощущает пустоту. Ждать ли ему с моря погоды? Роб встает и следует к двери — черному выходу. Сейчас он покурит, и снова вклинится в движение жизни. 

***

Робби следует по темным улицам города, держа незажженную сигарету в зубах. Веки низко опускаются над глазницами. Он хлопает ими, раскрывая шире, иначе, думает, уснет. На перекрестке стоит узнаваемая черная Хонда. Роб подходит и заглядывает в окно водительского. Удивленные голубые глаза смотрят в ответ.

— Здравствуйте, Мистер О'Донохью.

Колин усмехается.

— Подбитый, но не сломленный духом, — он протягивает ладонь, и Робби пожимает ее.

— Если бы расплакался, Фрейя отказалась быть моим другом, а чайник-то у кого-то занимать нужно.

Колин улыбается уголком губ и кивает в сторону пассажирского сидения возле себя.

— Подвезти?

— О, не надо, — тут же в защитном жесте выставляет Роб ладони перед собой, потряхивая ими. Во мгновение ока собственное шепеляние кажется ему странным, и он запоздало вспоминает о сигарете в зубах. — Черт, — небрежно запихивает ее за ухо, пряча за вьющимися волосами.

Колин смеется.

— Не удивил.

Робби густо краснеет, благо, в темноте от одного неярко освещающего придорожного фонаря этого не видно.

— Ну так что, тебя подбросить?

— Вы, наверное, кого-то ожидаете, раз тут стоите. Чего же я буду мешать.

Колин поджимает губы и хмурит на секунду брови.

— Уже никого. Поехали, а-то не хочу комаров кормить.

Роб мешкается, думает, в конечном итоге рысцой обегает машину и садится на соседнее сидение. Под внимательным взглядом сжимается и выдавливает подобие улыбки, затем переводит взор на проезжающую мимо синюю Субару, устраивая руки зажатыми меж ляшек. Колин хмыкает и трогает машину.

На протяжении всего пути они молчат, из динамика сзади тихо играет музыка и настолько, что Роб с трудом может разобрать смысл вырванных из контекста слов. Вроде песня знакомая, возможно, слышал ее в прошлом, возможно, в детстве. А может, на днях, в супермаркете или в автобусе, или на работе. 

Еще он думает о происшествии в баре. Не исключено, что, когда ты едешь в одной машине с человеком, выручившем тебя на рабочем месте, подставившим плечо, и являющимся при всем при этом твоим преподавателем литературы, ты начинаешь прокручивать воспоминания в голове, связанные с ним, и испытываешь ни то смущение, ни то стыд. Сейчас не то, чтобы заговорить, в глаза смотреть лишний раз было сыкотно. И, с одной стороны, Робби жалеет, что подошел к машине Мистера О'Донохью, а с другой… если бы не так, то еще не известно сколько бы он простоял на остановке, дожидаясь ближайший автобус, грозивший раньше пяти утра не появиться. А прерогатива ночевки на остановки его ни сколь не успокаивала. Уж лучше пятнадцать минут ерзать на пассажирском сидении в компании препода литературы, чем мерзнуть на остановке.

Когда Роб покидает салон черной Хонды, закрывая за собой дверь, то кротко благодарит Колина и направляется в сторону общежития.

— Высунь сигарету из-за уха! — кричит ему вслед мужчина.

Роб на мгновение теряется, а потом тянется к уху и машинально прячет руку с поломанной сигаретой в карман. Машет отъезжающему Колину другой и, когда тот уезжает, доходит до мусорку около ближайшей лавочки и выкидывает сигарету в нее.

Он не спешит возвращаться в общежитие, зная, что сделать этого все равно не сможет, ведь уже далеко не проходное время. Три часа ночи. Фрейя его тоже впустить не сможет, потому что почти сразу после того, как Роб вернулся на рабочее место за баром, уматала на ночевку с подругой, которую Роб толком не знал. Так, слышал ее имя средь прочей болтовни, но даже не запомнил.

Робби заваливается на лавочку, поджимает под себя ноги и смотрит на часы, убеждаясь в том, что утро наступит еще нескоро. Его глаза закрываются, он кладет под голову руку и прислоняется щекой к холодной лавочке, другой рукой накрывая лицо, уводя ладонь за голову и слабо сжимая ее в кулаке. Этакая привычка. Рюкзак местится ближе к паху, Роб закидывает на него ногу.

Он слышит, как мимо него проходят люди: сначала пара взрослых, обсуждая проблемы с оплатой коммуналки, затем и подростки. Двое парней, обсуждающих предстоящий матч по футболу. Когда парни приближаются к лавочке, то замолкают, а отдаляясь, посмеиваются, отпуская: «кажется, кто-то не заплатил за общежитие в этом месяце».

Роб пытается не брать это в голову, хотя все его тело напряжено. Надо было ему раньше думать о том, где переночевать. Да даже альтернатива — остаться на одну ночь на работе — и то выглядит куда более привлекательнее. Но теперь поздно. В бар он так-то не пойдет.

Мимо него вновь проходят. Шаги стихают, и Роб жмурится. Крепкая рука опускается ему на плечо, от чего он поднимает резко голову, встречаясь глазами с тем, кого меньше всего ожидал увидеть.

— Опа! — восклицает довольно Барт, скалясь. — Какие люди в поздний час! — он поднимает взгляд на здание позади Роба и снова на парня. — Чего, пропустил час или выгнали? Хотя, — Барт нахмуривает брови, щуря при этом глаза, — ты такой сладкий, чем бы ты кому-нибудь там насолил, верно? — хлопает Роба поочередно по щекам, и его дружки за спиной посмеиваются.

Робби морщится, его взгляд становится неприязненным. Барт хмыкает и вскидывает брови.

— Смотрите, а у этого крохи винги есть капелька самоуважения! — гордо объявляет он, улыбаясь во весь рот.

Роб молчит. Его грызет страх изнутри, но он не подает виду, покусывая обратную сторону щеки.

— Пойдешь с нами? — абсолютно по-дружески предлагает Барт, и Роб не сразу задает вопрос:

— Куда?

— На поле.

— Зачем нам туда идти? — Робби смотрит ему за спину на четверых ребят, которых ему удается насчитать, и снова на Барта. Тот слабо ухмыляется уголком губ.

— А зачем еще ходят на поле, кроха винги? — Барт тянет Роба за плечо, заставляя того сесть. Рюкзак падает на асфальт. — Давай, тебе лишь на пользу дополнительная тренировка.