Глава 21
Не помню, что было потом. Каким-то образом мы снова оказались у него в кабинете, и на этот раз я даже съела что-то, не помню вкуса. Он сидел в кресле передо мной с планшетом на коленях и улыбался, как сытый тигр-людоед:
– Смотри...
Снова засветилась плазменная панель на стене. Я увидела запись, сделанную на камеру телефона: улица, пробка, наглухо застрявшие машины. Водители курят на улице, оглядываются, переговариваются, кому-то звонят...
Я узнала машину Кристины в пробке. Я узнала саму Кристину: она стояла у открытой водительской дверцы с телефоном в руках и казалась очень напряженной, больной, даже постаревшей. Звука не было – все тонуло в шуме ветра, завывающего над городом, – но по движению Кристининых губ я прочитала отчаянный крик: «Где он? Где Гриша? Почему я не могу дозвониться?!»
Потом она в машине захлопнула дверцу и пошла, ускоряя шаг, лавируя между машинами. Камера дернулась, следя за ней. Я увидела, как Кристину окружают люди в серых куртках вневедомственной охраны. Один отлетает, будто от удара, но другие наваливаются втроем на одну женщину. Камера прыгнула, показала небо, землю и туфли оператора – черные туфли и серые штаны все той же вневедомственной охранной конторы. Новый кадр – люди в сером волокли Кристину уже на носилках, а она лежала без признаков жизни...
– Она жива, – примирительно сказал колдун. – И все твои друзья живы... И будут живы, потому что ты же не дура и сделаешь, как я сказал. На, позвони Грише...
Он протянул мне свой смартфон. Я взяла его, не понимая, что делаю.
– Нажми на экранчик, где зелененькое, и наберется Гришин мобильник. Скажи – пусть откроет рамку для тебя.
* * *
Воздух подземелья стал еще гуще: он лип к коже, будто мокрая ткань. Лиза бросилась ко мне; первым делом я осторожно осмотрела её левую руку. Пальцы выглядели так, будто их прищемили дверью, – опухшие, и ногти почернели, но все фаланги были на месте.
– Больно?
– Уже не очень, – сказала она виновато.
– Я знаю, что было очень больно, – я погладила ее запястье. – Лиз...
– Где ты была?! – Гриша нервно облизывал запекшиеся губы.
– В Лондоне... Он захватил всех наших.
– Что?!
Я прикрыла глаза:
– У него работает в Москве целая группа. Не Тени, они люди... Охранная фирма.
– Захватить Кристину люди не могут, – с убеждением сказал Гриша. – Хоть их десять, хоть сто, ты знаешь, что может Кристина!
– Уже ничего не может. Ты не можешь открывать рамки, Кристина не может драться. Пипл потерял нюх. Леша вообще ослеп...
– Что?!
Я устало опустилась на деревянный помост, накрытый одеялом.
– Он показывал мне запись. Лешу и Пипла взяли, когда Пипл выводил Лешу из офиса. Где Инструктор, я не знаю... В Москве экологическая катастрофа, смерчи и дикий ветер. Объявлена эвакуация.
Оба долго молчали. Гриша вертел в руках пустую пластиковую бутылку; я обругала себя за то, что даже не принесла им воды.
– Где Кристина? – шепотом спросил Гриша.
– Не знаю. Колдун сказал, она жива, и...
– Я обещаю твоей жене безопасность, – Лиза небрежно провела рукой по волосам. – В обмен на твою лояльность, Гриша. Ирина может подтвердить – я очень великодушен к сотрудникам Доставки.
Из ее глаз глядел колдун:
– Рисуй рамку, Гриша. Выйдет только Лиза.
Гриша посмотрел на меня; я понимала, что могу сказать «нет». Я понимала, что в ответ колдун станет пытать пластиковую куклу и Лиза будет кататься по полу от боли, но Гриша – я знала – послушает только меня и сделает, как я скажу...
– Рисуй, Гриша, – сказала я.
Он мигнул. Отбросил бутылку, взялся за свой баллончик, в густой воздух подземной тюрьмы добавился запах краски.
Открылась рамка. Задрожали неровные оплавленные края. Ухмыльнувшись, Лиза – вернее, ее кукловод – глянул на меня и шагнул в проем. Стена сомкнулась за ним, превратилась в бетонный монолит, оставив нас с Гришей в духоте подземной темницы.
* * *
– Ира, ты где? Ира, ты где, ты почему не отвечаешь, ты хочешь, чтобы у меня сердце разорвалось?! Что у вас там в Москве творится? Ты где?!
Телефон по-прежнему не ловил Сеть, и звонок от мамы, добравшийся наконец до моей трубки, нарушал физические и инженерные законы.
– У нас плохая погода, мам.
– Плохая?! Ты телевизор смотришь иногда? Там про вас такое показывают! Немедленно бросай все, приезжай ко мне...
– Поезда не ходят, мама.
– Как? Поезда тоже?!
– Не волнуйся. Я в хорошем месте. Мне здесь не страшен смерч.
– Где ты?
– В бомбоубежище, – вздохнула я.
Гриша молча и яростно вертел ручку фонаря, заряжая аккумулятор. Мама на секунду замолчала в трубке – я боялась, что она заплачет, но она удержалась.
– Ира... Ты себя береги, пожалуйста, ты же понимаешь...
– Не волнуйся за меня, мама. Я берегу... И я тебя очень люблю.
В трубке послышался треск, и звонок прервался. Гриша вертел ручку, фонарь горел едва-едва. В моем телефоне окончательно сели батарейки. Трубка курлыкнула, и экран погас.
«Гриша, мы останемся здесь навсегда». Слова болтались у меня на кончике языка, но произносить их вслух означало проявлять отвратительное малодушие. А кроме того, мне казалось, что пока слова не сказаны – есть надежда.
Он переиграл меня, не напрягаясь. Иначе и быть не могло. Могучий колдун не тягается со второкурсницей – он использует ее, как вещь, а потом оставляет в подземелье умирать. Лет через сто какие-нибудь новые диггеры найдут здесь наши с Гришей скелеты и решат, что мы были романтические влюбленные, бежавшие от жестокого мира в старое бомбоубежище...
Если, конечно, через сто лет земля еще будет обитаема.
– Гриша, а сколько... сколько приблизительно Теней может быть в Темном Мире?
Он пожал плечами и снова завертел ручку фонаря.
– Как ты думаешь, если открыть портал – они войдут сюда все или какие-то постесняются?
Он не отвечал.
– Понимаешь... умирать, когда ты наконец-то понял, как надо жить... это как-то глупо. Давай не будем умирать?
– Давай, – отозвался он хрипло. – Я и не собираюсь. Дня три у нас есть...
Фонарь горел неярко, но все-таки светил. Гриша взял пустую пластиковую бутылку, придирчиво осмотрел, снял крышку и начал дышать внутрь.
– Что ты делаешь?
– Соберется испарина... Будет немного воды.
– Гриша, мы же посвященные. Мы должны что-то придумать.
– Придумаем, – сказал он. Это означало – «Да, я тоже знаю, что мы здесь умрем, но не хочу говорить об этом».
– Как вы познакомились?
– В школе, – отозвался он, сразу догадавшись, о чем я спрашиваю. – Мы учились в одном классе. Поженились через три месяца после выпускного. Все еще говорили, типа, вы разбежитесь, ребята, не делайте глупостей. А мы за все годы только однажды поругались, и то по работе...
Он мечтательно улыбнулся и сразу опять нахмурился. Мысли о Кристининой судьбе мучили его хуже зубной боли.
– Значит, любовь – есть?
– Конечно, – он снова подул в бутылку и закашлялся. – Конечно, есть...
Он вдруг сгорбился, как старик:
– Тени... там, внутри... С ними есть те, кого мы поймали и выдворили. Они нас ненавидят. Особенно Кристину. Она же их вышвыривала. Если они ее найдут... Захотят мстить... А меня не будет рядом...
– Кристина очень сильная, – сказала я.
– Духом – да... Но колдун позаботился, чтобы во всем остальном она сделалась очень слабой...
Я вспомнила, как смотрела Тамара – «Вы еще у меня в ногах наваляетесь». И как прожигал меня взглядом Герман. Конечно, у Кристины с годами появились враги за порталом – но у меня за несколько дней их накопилось не меньше.
Гриша завинтил бутылку и встряхнул. Испарина собралась в одну-единственную каплю на рифленом дне.
– Это против законов физики, – грустно пробормотал Гриша. – Невозможно преобразовать внутреннюю влагу в воду, которой можно напиться.
– Ты «Дюну» читал? У них были специальные костюмы...
– Я помню, – сказал Гриша. – Ир, а как же Инструктор? Разве он не остановит этого... колдуна?
– Попытается.
– Ир, а если ты посмотришь... Ну, особым взглядом... Может, разглядишь что-то снаружи? Ты говорила, видишь землю прозрачной – ну так попробуй!
Я протерла воспаленные глаза. Сосредоточилась – теперь это стоило большого труда. Глубоко дыша, будто под тяжелым грузом, я огляделась вокруг, пытаясь проникнуть взглядом за пределы нашей бетонной коробки.
Тревожный красный свет был похож на аварийную лампу, мигающую на пыльном забытом пульте. Как в фильмах про глобальную катастрофу – наверху давно развалины, а в глубокой шахте на пульте военной базы все мигает, предупреждает, беззвучно кричит об опасности красный огонек. Я посмотрела на Гришу – он был весь серый, седой от горя и страха за Кристину и казался много старше своих лет. Вместо его неудачных граффити, которые так и не открылись рамками, на стенах были криво написаны слова: «Откройся... Откройся... Пожалуйста, открой... Помогите...»
И четыре слова резко выбивались из серой тьмы, написанные фосфоресцирующей синей краской: «Папа идет на помощь».
Я мигнула. Красный отблеск пропал, я снова смотрела на мир обычным, обыденным взглядом, и никаких надписей на стене не было. А если поглядеть вот так...
Мир изменился. Красное мигание сделалось быстрее, заполошнее, и синие буквы проступили ярче: «Папа идет на помощь».
Я уже видела эту надпись. Сделанную тем же почерком, с точностью до мелкой линии. На стене больничной палаты, где умирала Маша Хлебникова и где Тень-Герман чуть не убил меня. Позже я расспрашивала Инструктора, что бы это значило, а он объяснил, что я видела, скорее всего, материализовавшийся бред – отец девочки Маши так мечтал ее спасти и даже верил, что ему это удастся...
«Папа идет на помощь».
– Ир, – сказал Гриша. – Ты что-то увидела?
– Подожди...
Я идиотка. Мне надо было дожать колдуна, заставить рассказать про моего отца. Хотя... он мог бы соврать. Или отказаться говорить. Я была не в том положении, чтобы чего-то требовать.
Я вспомнила: янтарный чай бежит из фарфорового носика в белую чашку. «Кто мой отец?» – «Великий маг... других миров и времен. Древнее меня. Он выходец из Темного Мира, но из тех времен, когда он еще не был Темным»...
– Папа? – тихо спросила я вслух.
Ничего не произошло. И что это я размечталась – конечно, «великий маг»! Дочь чуть не сдохла в той больничной палате и позже, когда Тень угрожала маме... Он мне помог?! Нет. Да и сколько у него вообще дочерей? Почему он бросил мою маму в тот момент, когда был ей больше всего нужен?!
Я подошла к стене, на которой фосфоресцировала надпись. Дотянулась ладонью до первой буквы «о»...
Бетонная стена завибрировала под моими пальцами.
* * *
Автобус катился по дороге, наша веселая воспитательница не давала песне умолкнуть ни на секунду. Сама пела громко, немного фальшиво, но очень жизнерадостно.
Я сидела справа, у окна. Помню, как разогрелось от солнца жесткое кожаное сиденье, как вырвалась в открытое окошко и зареяла на ветру полосатая занавеска. Автобус был старый, но еще крепкий, с сизыми стеклами в светлых металлических рамах, а у водителя под ветровым стеклом висела кукла с длинными волосами. Я помню, как с интересом поглядывала на эту куклу...
А потом нас подбросило на кочке, и еще раз, и еще – я больно стукнулась о поручень. Воспитательница обернулась к водителю, что-то возмущенно спросила... И вдруг завизжала. Этот визг невозможно забыть – как, как так вышло, что я его забыла?!
Водитель матерился, перекрикивая вой ветра. Вылетело стекло, потом второе. Воспитательница накрыла собой двух малышей на переднем сиденье. Я же помню – белая от ужаса, она накрыла их собой, хотя автобус мотало так, что ее руки вот-вот должны были сорваться с поручня...
А потом меня вдруг бросило в сторону. Я помню, как отвратительно трещало стекло и зависали, разлетаясь, осколки. Я летела спиной вперед, страшно долго летела, не могла даже крикнуть – перехватило дыхание...
А потом наступила вода. Она была похожа на стекло, и от холода сразу заболело все тело. Холодная вода не остужает – она болит.
А потом я погрузилась в темноту и лед.
А потом сквозь эту смерть прорвался поток света.
* * *
– Ира, что случилось?!
Меня колотило так, что я боялась откусить язык.
– Ирина?!
– Мой отец... Он знал, что случится... все это. Он знал наперед...
Гриша ласково взял меня за руки:
– Может, у тебя просто... ты слишком...
Я замотала головой так убежденно, что даже тусклый фонарь, кажется, засветился ярче. Гришины руки стиснулись на моих запястьях:
– И что нам делать?!
Я кивнула:
– Отойди, пожалуйста, от двери...
Гриша попятился. Я встала напротив двери – тяжелой, наглухо запертой двери бомбоубежища, без единой зацепки, скважины или ручки. Я поглядела на дверь и испугалась до липкого пота.
Если у меня сейчас не получится... Значит, все, что я видела, – бред.
Я сплела пальцы, как это делала Кристина. Не решилась. Размяла ладони. Потом вспомнила, как убегала по крыше Тамара и как я силой воли притянула ее к себе...
«Это закрытый кластер твоей памяти! Ты забудешь сказанное и вспомнишь, когда придет время!»
Его лицо светилось сквозь толщу воды, спокойное и уверенное. Пузырьки из моего рта поднимались кверху – но в этом зрелище больше не было паники. Был праздник: воздушные шары. Елочные игрушки. Пузырьки, летящие на свет, играющие радужными яркими боками.
«Ты ключ. Не амулет, а ты. Не заклинание, а ты. Ты откроешь любую дверь. Попробуй».
Я глубоко вдохнула – и резко опустила руку, разрубила воздух ребром ладони. Дверь бомбоубежища, неуязвимая и древняя, ухнула, заскрежетала и распахнулась, будто форточка нашей общаги под порывом сквозняка. Снаружи прорвался новый воздух – и стылый дух внешнего подземелья показался мне кристально чистым в тот момент.
Грохот долго отдавался в подземных коридорах. Сверху, из невидимой щели, выползла струйка засохшего цемента и заструилась по стене.
– Ирина, – сказал Гриша, и выражение его голоса я не взялась бы описывать. – Это... это что?!
– Я потом объясню, – прошептала я. – Скорее! Лиза уже у портала!
________________________________________________________________________
Ну что-ж ,уже совсем скоро конец.