Глава 16
Леша взялся отвлекать меня, показывая самодельную компьютерную игру. В смоделированном на экране Главном здании нужно было догнать и прихлопнуть нарисованную Тень.
– Вот смотри, – говорил Леша, – если бы они появлялись точно у портала, мы бы поставили там охрану, и все. Это было бы простое дело, знай подхватывай свеженьких и выкидывай вон... Но они возникают в радиусе километра от портала! То из-под елки выползет, как леший, то с крыши спрыгнет, а еще они любят в толпу ввинчиваться. Идет такая толпа студентов, а он раз – и внутри... И сразу у него разговоры, контакты, знакомые, обязательно несколько аккаунтов в социальных сетях, для Теней такая активность – путь к теплу и сытости. Ребята иногда годами учатся на курсе с каким-нибудь... и даже не подозревают, что он Тень. А он присосется, скажем, к своей девушке, и тянет из нее любовь к жизни – месяцами! Потом удивляются, откуда столько депрессий...
Я слушала его вполуха. В офисе было непривычно тихо и пусто, передо мной на столе стояла чашка с недопитым кофе. Леша рассказывал, что его роман всерьез рассматривают в одном хорошем издательстве и, может быть, даже издадут.
– Ты же знаешь, Ир, сейчас кризис бумажной книги. Люди бесплатно скачивают из Интернета, да я и сам скачиваю... А бумажные книги не покупают. В крайнем случае я сам себе распечатаю на принтере, попрошу Гришку нарисовать иллюстрации, отдам переплести...
В этот момент задергался мой телефон. Я схватила трубку.
– Она не Тень, – сказал Пипл. – Я ее как следует обнюхал.
– Я тебя ненавижу, – пробормотала я. – Зачем было?..
– Всегда лучше перепроверить... Знаешь, она в тебя по уши влюблена. У нее гормоны поют, как соловьи.
– Я просила не рассказывать мне лишнее.
– Лишнего я не рассказываю... С ней не все в порядке, Ир. Она... странная. Это еще Инструктор заметил, когда редактировал его память: он сказал...
Я оборвала разговор. Пипл, конечно, славный парень... Но его предположение насчет Лизы стоило мне первых седых волос. А за выражение «редактировать память» хотелось бить ногой по гениталиям.
– Я догадывался, что Лиза не может быть Тенью, – сказал Леша, который слушал наш разговор.
– Тогда зачем Пипл сказал такую глупость?
– Не глупость. Атака по структуре – канало-информационная, с подключением сильно выраженного эмоционального фона. К сожалению, твоя Тень не использует ни цифровой, ни темпоральный привод, поэтому лично я могу помочь только советом...
– Леша, зря ты пишешь про зомби. Тебе бы твердую научную фантастику сочинять.
Он накрыл мою ладонь своей мягкой рукой:
– Эту Тень надо ловить на живца. Делай то, что тебе посоветовали Кристина и Пипл: иди на занятия, изображай невинность, жди, пока она подберется поближе.
– Правильный совет, – послышалось от двери.
Пиджак Инструктора был расстегнут, воротник рубашки топорщился, на башмаках был ясно различим слой рыжей подсохшей глины. Он выглядел смятенным, усталым, даже больным.
– Правильный совет, посвященная, – повторил Инструктор с нажимом. – Иди. Ребята уже сети раскинули, как только эта тварь появится – ее сразу засекут.
Я молчала. Он вдруг взял меня за обе руки и поднял со стула:
– Не бойся. Не таких уламывали. Тебя в обиду не дадим.
Быстро обнял – и тут же отстранился, будто засмущавшись.
– Пипл сказал, у Лизы... – начала я.
Инструктор кивнул:
– У нее не все в порядке с памятью. То ли последствия давнего сотрясения... То ли еще что-то, чего я не могу понять. Но это не первая амнезия в ее жизни.
– Она говорила, что не помнит детства. Это психологическая травма: ее мать умерла, отец, по сути, отстранился, Лиза была очень одинока с самого рождения. Она говорит, у нее расстройство привязанности...
– «Нарушение привязанности может оказать влияние не только на социальные контакты ребенка – развитие совести, чувства собственного достоинства, способности к сочувствию, – быстро прочитал Леша с экрана компьютера. – Может вносить свой вклад и в задержку эмоционального, социального, физического и умственного развития ребенка...» Не очень хороший букет, Ир.
– Ей повезло, – медленно сказал Инструктор. – Мало кто из женщин... из настоящих женщин смогли бы понять ее и сделать из нее человека... Иди скорее, Ир. Пипл говорит, транзакция набирает силу.
* * *
Мир – не такой, как мы себе представляем. Атмосфера ветвится, будто сад, каждый человек подсвечен изнутри, как лампа из прозрачного камня, как подсвечник из плотной соли или китайский бумажный фонарики Странные существа – духи? птицы? мысли? – вьют гнезда в кронах больших деревьев. Другие существа – тролли? – живут в темноте под мостами. Земля прозрачна и видна насквозь – со всеми своими норами, подземками, канализационными стоками и зарытыми кабелями, со всеми могилами, но гробы пусты.
Не только человек способен любить. Я заведу себе пса, он будет ждать меня, и каждый долгий день жить ради меня, и прыгать, встречая, пачкать рубашку большими лапами, вылизывать щеки...
Я шла, сжимая амулет на шее, оглядываясь, всматриваясь в лица. Эфирные бабочки летали над чьей-то счастливой макушкой, тучи собрались вокруг отмеченного депрессией лба, люди шли, подсвеченные зеленой надеждой и красной злостью, желтой скукой и сизой нелюбовью, но Тени среди них не было и не было жертвы, кроме меня. Только за мной тянулся кровавый след.
Капли падали все гуще. Я не хотела смотреть на себя в зеркало – малодушничала. А день, как назло, был прекрасный.
Время от времени мне на глаза попадались сотрудники Доставки: Пипл мелькал то здесь, то там, принюхивался, не скрываясь, заслуживая недоуменные взгляды. Гриша стоял, нервно озираясь, стиснув баллончик с краской. Крис бегала кругами в спортивном костюме, изображая московский джоггинг. Леша глядел – я знала – из каждой камеры наблюдения, которая встречалась мне на пути...
Но Тень не выходила. Внутренний секундомер отсчитывал последние минуты.
Мы встретились на перекрестке. Крис тяжело дышала. Пипл шевелил ноздрями. Гриша сжимал баллон, рискуя раздавить.
– Тень не выйдет, – сказала я.
Пипл открыл рот, чтобы возразить, но я его опередила:
– Это не случайность, поймите! Тень прекрасно знает, кто я! Она знает, что мы ее ждем. Она не выйдет!
– Всегда выходят, – начал Пипл. – Она выйдет, они всегда...
–Ну Это же не конец света,в конце то концов – я улыбнулась сквозь слезы. – Она ведь не жизнь у меня отбирает. Жить я буду. Подумаешь, никто не полюбит. Многие так живут. Плевать.
Кристина побледнела, но не от страха. В жизни не видела, чтобы человек был в такой ярости.
– А вот хрен ей! – рявкнула Кристина так, что на нее в ужасе обернулись прохожие. – Мы не позволим! Пипл, чего ты стоишь?! Ищи! Гриша, ищи для него опорные точки, ветер меняется, давай по секторам... ты ее засечешь!
Пипл мигнул. Щека у него дернулась.
– Нет, – сказал он шепотом. – Ее здесь нет. Ирина права.
* * *
Она жила на тридцатом этаже в новом элитном доме: папаша откупался от дочери весьма эффективно. Я с ужасом подумала, что станет с Лизой через несколько лет, когда маска сумасбродной мажорки прирастет и одинокая девочка, которую я увидела когда-то на вершине Главного здания, превратится в самодовольную паразитку.
– Что-то случилось? – она заглянула мне в лицо.
– Нет, все хорошо...
Я увидела свое отражение в зеркальной стенке скоростного лифта. Коснулась амулета на шее... и отдернула руку. Мне осталось несколько минут. Потом принцесса превратится в жабу, карета в тыкву... Внешне все останется по-прежнему, но драгоценные веревочки, натянутые между нами, сгорят навсегда и свернутся обугленными петлями. Лиза посмотрит на меня – и не поймет, что же ее так привлекало, что же она во мне разглядела...
Она загадочно улыбнулся:
– Я кое-что хотела тебе показать...
И распахнул передо мной дверь квартиры. Это была просторная студия с панорамным видом из окна, но не это поразило меня; вся комната была уставлена рамками и рамочками, увешана пластиковыми файлами на веревочках, и отовсюду, из каждой рамки, на меня смотрела я.
Когда она успела все это наснимать?! Не понимаю... Вчера и позавчера не могла... Значит, раньше? Значит, она догнала меня на сигвее в самый первый раз – не случайно?!
Она была талантлива. Она умела видеть. Я различала на этих фотографиях то, чего не могла бы разглядеть в зеркале: свою радость и усталость, авантюризм и отрешенность, как если бы другой, потусторонний мир бросал отблеск на мое лицо. Значит, за время своей фотоохоты Лиза узнала обо мне больше, чем я сама?
– Ира, что такое? Тебе не нравится?!
Слезы брызнули, будто я проглотила столовую ложку горчицы. Я прижала ладони к лицу:
– Нравится... Спасибо. Я просто очень... я, знаешь, рева-корова. Часто плачу, в кино, в театре, над книгой... Спасибо, Лиз, я просто не знала, что ты умеешь так.
Посреди комнаты накрыт был стол. Лиза не удержалась и заказала в ресторане какие-то закуски, сыр, овощи, шампанское. Я кусала губы и пыталась вообразить: через несколько минут, когда из меня выкачают невидимое, неощутимое... необходимое... Когда меня нельзя будет любить – уйдет ли свет из этих её снимков? Уйдет ли радостное предчувствие, тепло, ирония, жизнь?
– Ир, ну я же вижу, что-то не так...
– Лиз... я очень-очень рада, что ты появилась в моей жизни.
– Я тоже... а почему так трагично?
– Потому что...
– Стоп. Ты же не хочешь сказать сейчас какую-то ерунду, типа у нас тут имущественное неравенство и все такое.
– Нет, я...
– Ты посмотрела в Интернете про «расстройство привязанности», про амнезию у подростков и решила, что я...
– Да ты что! Нет!
– Тогда почему ты смотришь на меня, как Снегурочка на доменную печь?
Я улыбнулась сквозь слезы:
– Лиз... дело не в тебе. Дело во мне. Я...
Она посерьезнела:
– Ты больна?
– Нет.
– Тогда в чем дело? Ты под следствием? Тебя преследуют? Ты скрытая марсианка? Это все решаемо, ты же понимаешь...
Я быстро набрала телефонный номер:
– Пипл, сколько мне осталось?
– Три с половиной минуты, – сказал Пипл в трубке. Голос его вибрировал от напряжения, будто он держал на плечах груженый угольный вагон. – Мы работаем...
– Спасибо.
Я установила таймер на телефоне. Замелькали цифры.
– Через три с половиной минуты... чуть раньше... ты меня разлюбишь.
– Не смешно, – сказала Лиза после паузы.
Я кивнула:
– А уж мне как не смешно, если бы ты знала... Слушай. Меня нельзя будет любить. Через три минуты ты посмотришь на меня совсем другими глазами. Ты не сможешь понять, как вообще... почему разглядела меня в толпе. Все эти мурашки по коже, приподнятое настроение, смех без причины – все исчезнет.
– Почему? – спросила она, не сводя с меня глаз. – Почему ты так решила?
– Меня... Я... давай для простоты назовем это порчей. Меня... заколдовали. На мне порча. У меня отбирают... способность быть любимой.
– Знаешь, Ир, я думала, это я сумасшедшая, а оказывается, бывают случаи по круче...
– Я не прошу, чтобы ты верила. Просто это случится через...
На экране моего телефона бежали цифры, навсегда отбирая надежду.
– ...Через две с половиной минуты.
Я подошла к зеркальному шкафу. Дотянулась до амулета, сжала в кулаке, поглядела на свое отражение...
Кожа складками подрагивала на моем плешивом черепе. Кровь из глаз и ноздрей неровно запеклась, под окровавленной кожей проступали бугры, на виске темнел знак Тени – он был черный, с липким блеском, он был как печать на приговоре. Я зажмурилась...
А когда открыла глаза – Лиза уже смотрела на меня по-другому. Напряженно... и с удивлением. Будто не узнавала. Её любовь исчезала, удалялась, пропадала так быстро, что она и сама могла это воочию наблюдать. Только что здесь была я – и вот уже кто-то другой... чужой. Внешне все на месте – а внутри пустота.
– Что это? – прошептала она.
– Об этом я говорила. Теперь ты поняла?
– Но... этого не может быть... я же тебя...
Она тряхнула головой, будто отбрасывая наваждение:
– Ира, давай выпьем шампанского? Попробуем этот сыр? Ты такого не ела... А вот смотри, что здесь есть...
В ее суетливых движениях скользила вина. Это меня взбесило.
– Ты ни в чем не виновата, слышишь?! Не вздумай! Ты не можешь меня любить по принуждению!
У меня сдавило горло.
– Я... всегда буду тебя помнить, Лиз. А сейчас отпускаю. Ты свободна!
Я почти увидела улыбку облегчения, зародившуюся в уголках ее губ. Я сняла с нее вину и ответственность. Сейчас она скажет: «Останемся друзьями, если ты хочешь». И мы пожмем друг другу руки, как приятели, съедим его чудесный сыр и разбежимся навсегда...
Улыбка на лице Лизы перешла в гримасу.
– Нет, – сказала она отрывисто.
– Что?
– Нет! Мне плевать на колдовство, порчу, на все эти дела... Я все равно буду тебя любить!
– Но меня нельзя...
– А я буду!
Мой таймер закончил обратный отсчет. Дошел до отметки «Ноль-ноль» и запищал.
* * *
Ныряю в теплое море. Вижу огни на дне.
Погружаюсь в звезды лицом. Хватаю губами. Пью звезды.
Отталкиваюсь от черного дна и поднимаюсь вверх. Вижу свет на поверхности, выныриваю и дальше взлетаю. Небесные коралловые рыбы касаются моей кожи. Поднимаюсь выше – я стая птиц, захваченных вихрем. Разлетаюсь на части и собираюсь снова, оседаю по тугому канату смерча, выворачиваюсь наизнанку, вырываюсь из жерла вулкана – я лава, я цунами, я дикий белый прибой...
И снова ныряю в теплое море.
* * *
– Ира! Ира!
Приоткрылась матовая дверца душевой кабинки. Внутри стоял Гриша с баллоном краски в руках. Я зашипела, как пробитое колесо:
– Ты что? С ума сошел?!
Из комнаты слышалась нежная, сомнамбулическая мелодия, пригодная для транса и медитации, Лиза спала со счастливой улыбкой на лице и не знала, что у нее в ванной в душевой кабине обнаружился сотрудник Доставки. Я плотнее запахнула Лизину рубашку:
– Гриша, ты рехнулся?!
– Извини, извини... мне надо тебе сказать... Тут у нас такое случилось... Ты Тень вырубила.
– Как?!
– Зайди к нам на кухню на минутку...
– В чем, в одной рубашке?
– Мы тоже не во фраках... Давай, мы должны это обсудить!
– Может, позже?
– Ира, ну что тебе стоит? Пара минут... И вернешься к своей Лизе.
– Ты циничный.
– Пожалуйста.
– Блин...
Я проверила, надежно ли заперта дверь ванной. Хоть бы Лиза не проснулась и не стала меня звать.
– Я засекаю время. Пара минут.
Гриша торопливо нарисовал граффити на кафельной стене. Плитка исчезла, задрожали оплавленные края, заплясало марево внутри рамки, я зажмурилась, шагнула вперед и почувствовала, как под моими ногами вместо гладкого пола ванной возникает тряпичный половичок Кристининой кухни.
Но Кристина была не одна. На тесной кухне, невесть как умещаясь, сидели Пипл, Леша и, что самое интересное, Инструктор. Я, в одних трусах и рубашке Лизы на голое тело, почувствовала себя голой по среди Красной площади.
– Присядь, посвященная, – сказал Инструктор как ни в чем не бывало. – Ты догадываешься, что случилось?
Я сжала зубы. Что случилось-приключилось? Я переспала с Девушкой. А если без наносного цинизма – определилась моя судьба. В горе и радости, здоровье и болезни, буду рожать от нее детей и нянчить внуков. Как-то так.
– Ты позвонила мне за три минуты до конца транзакции, – напомнил Пипл.
– Ну да. Короче, я сказала Лизе, что... я ей все сказала.
– Что?!
– Что меня нельзя будет любить, потому что я... меня заколдовали. Так, чтобы было понятнее. Я была в таком состоянии, что...
Я содрогнулась, вспомнив свое отражение в зеркале.
– И она начала... начала терять ко мне... терять нашу с ней связь. Я видела как... А потом я не поняла, что случилось.
– Конкретно – что ты ей сказала? – резко спросил Инструктор. – Дословно!
– Я сказала, что ее отпускаю. Что она ни в чем не виновата.
Инструктор усмехнулся, будто только что узнал о выигрыше в лотерею, и победно глянул на Кристину:
– А я что говорил? Она реверснула канал! Слова равны действию. Она отпустила! От нее ждали, что она станет выпрашивать любовь, привязывать ее к себе, провоцировать у Девушки вину... А она реверснула! Весь яд впрыснула обратно, то-то получилось с ноги по морде!
Я не поняла ни слова:
– Что получилось? Кто от меня чего-то ждал?
– Тень, – сказала Крис. – Инструктор считает, что ты закоротила канал исключительно своей интенцией. А мы с Гришей... И Пипл, кстати, тоже... считаем, что там был и другой фактор.
– Не понимаю, – сказала я жалобно и представила, что если Лиза сейчас проснется – молчание в запертой ванной станет для нее плохим подарком.
– Ты не заметила, что транзакция Тени не удалась? – с ухмылкой спросил Инструктор.
– Заметила...
– Во-от! Ты была обречена – но справилась! Редчайший случай в нашей практике, можно сказать – первый случай! Я тобой горжусь, Лазутчикова, хоть ты и дурочка бываешь иногда... А ты-то помнишь, как все случилось?
По моей спине прошла волна горячих мурашек. Я помнила.
– Инструктор... вы не очень-то правы. Я, конечно, ее отпустила... Но она не ушла. Хотя могла. Я сказала: не вини себя, я отпускаю, ты свободна. Она сказала – я все равно буду тебя любить... мне плевать на любое колдовство. И в этот момент, когда она меня поцеловал, – в этот момент все и случилось...
Я вспомнила, как таяла в зеркале жуткая печать у меня на виске. Исчезала кровь и выравнивалась кожа, а мы целовались с Лизой, как тогда в подземелье, только она об этом не помнила, а для меня два поцелуя слились в один...
Тостер, тихо звякнув, выкинул наверх два кусочка поджаренного хлеба. Я только теперь заметила, что Гриша и Крис сидят, держась за руки, соприкасаясь локтями и коленями. От этого зрелища на душе у меня наступил июльский полдень.
– Странная девушка твоя Лиза, – тихо сказал Инструктор. – На всякий случай... Будь с ней осторожней, Ирина.
– Хорошо, – я пропустила его слова мимо ушей. – Могу я идти?
Я заснула как убитая всего через полчаса – в обнимку с Лизой.
* * *
Я открыла глаза.
Смятая постель, нежно-салатная, была похожа на луг с одуванчиками. Я поднялась на локте, выше натянула одеяло, но не от холода, а потому что вдруг застеснялась.
Лиза стояла у окна ко мне спиной. Я видела только ее силуэт. Она смотрела не на город под рассветным солнцем, а на свою ладонь. Мне показалось, что она разглядывает линии, спрашивая у ладони свою судьбу.
Я улыбнулась. Накинула ее рубашку. Подкралась на цыпочках, хотела неожиданно мяукнуть в ухо, но потом устыдилась и раздумала. Я же взрослый человек, пускай и очень счастливый.
– Лиза...
Она не шевельнулась, не вздрогнула, будто вовсе меня не слышала. Только теперь я увидела, что на ладони у нее лежит мой амулет. Наверное, ночью порвалась цепочка и Лиза нашла серебряную фигурку в постели.
– Это же мой кулон, – сказала я весело. – Цепочка порвалась, да?
Она повернула голову. Я встретилась с ней глазами...
И отступила. Ее лицо было пустым, как в глубоком сне или в коме, – расслабленное, лишенное выражения. Она лунатик? Ходит во сне?
– Что случилось? Лиза? Что-то не так?
Она молчала. Цепочка амулета свешивалась с ее ладони и была совершенно целой. Замок расстегнут. Ко мне вернулось чувство, хорошо знакомое по отрочеству: чужой взгляд! Меня высматривают. Так мышь чует присутствие совы в небе. Так цыпленок должен чувствовать коршуна.
– Лиза, ты... меня слышишь? Или ты спишь?
Молчание. Я испугалась – я не знала, как правильно разбудить лунатика. Что, если она упадет и расшибется?
Она мигнул. Глаза ее прояснились, сделались осмысленными, жесткими. Я не узнала Лизу в этот момент.
– Зачем ты взяла мой амулет? Это моя...
Губы ее шевельнулись.
– ...моя вещь, – закончила она одновременно со мной. – Это моя вещь!
– Не шути так, – я через силу улыбнулась. – Эта штука мне дорога, ты же знаешь, это память об отце, и я...
Говоря, я протянула руку – но кулак Лизы стиснулся, сжимая мой амулет. Я запнулась. Заговорила другим тоном, холодно:
– Лиза, пожалуйста, отдай мне мой...
Она ударила меня в лицо, так что потолок и пол в комнате сразу поменялись местами. Никто и никогда меня так не бил. Я понятия не имела, как это больно... и как это унизительно.