Зови меня как хочешь
Лекция, последняя на сегодня, подходит к концу. Нервно поглядываю во внутренний дворик университета через широкое окно аудитории. Три фигуры по-прежнему там. Эти старшаки постоянно освобождаются раньше меня, похоже долбанные четверокурсники совсем не учатся. Давно пора было найти запасной выход из корпуса. Сегодня метаться в поисках не буду, слишком позорно, но на будущее обдумаю и этот вариант.
До меня доставалось другому парню, из параллельной группы. Начиналось все, как многим казалось, и мне, в том числе, безобидно. Легкие толчки в коридоре, пара поддевающих фраз — вполне сносно. Пацана этого я не знал, как зародился конфликт не интересовался и, честно говоря, не собирался отсвечивать в этом неравном противостоянии ни одной частью тела, мне и своих проблем хватало. По мере возможности тенью проскальзывал мимо эпицентров событий, не наводил взгляд на действующие лица, в иной раз просто разворачивался на пятках и уходил в противоположную сторону, даже если мне нужно было совсем не туда. Вот и в тот злополучный день, не желая становиться невольным свидетелем перепалки, я уже собирался проскользнуть сквозь толпу зевак, как вдруг услышал по-настоящему грубое оскорбление и, хуже того, увидел, как изменилось выражение лица моего сокурсника. Черт, я не выдержал. Я наступил на грабли, которые не могу обойти столько лет, сколько себя знаю. Они бьют меня по лбу из раза в раз, но я либо дурень, который верит в то, что он каменный, либо дурень, в глубине души жаждущий уже последнего удара, чтобы искры из глаз и душа — в рай.
Ну да, я рос без отца, но не я один на всем белом свете, вот и этот несчастный оказывается тоже. Откуда они смогли узнать эту информацию? Все просто! Главарь этого «бандформирования» вхож во все студенческие организации, в том числе, и в профком. Он, не особо заморачиваясь, быстро нашел слабое место своей жертвы. Вроде бы мне давно стоит понять, что человек, выросший в неполной семье и особенно без отца, еще в школе осознает, что он какой-то не такой, и в дальнейшем будет готов услышать в свой адрес всякое. Не захочет, но будет готов. И вроде пора бы не принимать близко к сердцу мнение посторонних людей по этому поводу, я ведь уже не подросток. Вроде бы... Только когда я услышал, что сказал Андрей этому бедному парню на глазах у половины первого курса перед лекцией, я не стерпел. Я принял это на свой счет, ведь это, по сути, было так же и на мой счет. В гробовой тишине раздался один единственный голос. Ехидное ответное замечание из моего рта вылетело-не-поймать и напрочь стерло радостные ухмылки с лиц трех мудаков, а кому-то в наблюдающем все это сборище возможно даже уронило челюсть. В тот момент я вообще не видел ничего вокруг: ни девчонок, прижавших ладони ко рту в немом возгласе, ни шокированных парней, — лишь собственная ярость застилала мне глаза. В такие минуты я становлюсь каким-то особо талантливым на изречения. Фраза родилась экспромтом в секунду с нуля. Не пригодились даже мои мысленные заготовки для потенциальных обидчиков, которые я придумывал на досуге.
Скоро ровно неделя, как я сменил Филиппа на его нелегком посту. Оказалось, что парня звали именно так. Я запомнил его имя, потому что он был тезкой Киркорова, который для моей мамы был лучшим певцом на планете. А еще я запомнил его имя, потому что он так и не созрел для того, чтобы выразить мне свою благодарность. Филипп, в черный список тебя, Филипп, прямо туда, к Киркорову! Конечно, никакого черного списка нет, да и Фил никому ничего не должен. Открыть рот в тот день было моим осознанным порывом, но теперь я, скорее, назову его необдуманным.
Комментарии по поводу моей внешности и телосложения начали сыпаться в тот же день. Что еще может использовать в качестве своего оружия быдло? Да, пусть богатое, и частично образованное, но все-таки быдло. В моем случае, можно было цепляться ко всему тому, что дала мне природа и даже не высасывать из пальца. Потому что в свое время я решил, что даров природы мне было мало и добавил кое-какие спецэффекты. Комбо: нерусский фрик, у которого все особенности творческой личности на поверхности, бери и лепи сколько душа пожелает оскорблений. И они взяли. И они слепили. Не пришелся им по нраву мой разрез глаз (а че сделаю со своими восточными глазами), не понравились прическа и аксессуары (ну, подумаешь, обесцвеченный парень), не вдохновил их мой скромный стиль в одежде на изменения в своих люто богатых гардеробах, и даже в позах, в которых меня можно было застать возле расписания или в редких беседах с одногруппниками, они нашли для себя что-то оскорбительное.
Жаловаться? Никто прежде не жаловался. Да и не могу я пойти к куратору и выставить себя слабаком и стукачом, едва начав обучение в ВУЗе. Думаю, здесь, как и везде, стукачом мне придется еще хуже. «Ничего страшного не происходит» — убеждал я себя в четверг, а уже в пятницу вернулся в съемную квартиру, скрючившись от боли и с застывшей в волосах кровью. Благо я жил один и мог себе позволить долго плакать в ванной, до чего никогда не опускался на людях. От физической боли, конечно, но еще больше от осознания, что так просто уже ничего для меня не закончится. В голове продолжали калейдоскопом вертеться все оскорбления в мой адрес. Почему я такой чувствительный и хрупкий, почему в глубине души мне ужасно больно от его слов, от осознания, каков мир, почему в очередной раз это происходит именно со мной? Все эти вопросы я задавал себе, сидя под теплой водой и обхватив руками согнутые колени.
Ничего нового, ситуация стара как мир. Андрей Миронов — лучший спортсмен университета, звезда факультета, здоровенный парень, выглядящий максимально ухоженным в любой сезон и в любую погоду. Таким везет даже с лицами. Неужели у его родителей столько денег, что они могут еще в детстве заказать своему ребенку красивый ровный нос, чистую кожу, привлекательный рот, обольстительную родинку под правым глазом, восхитительного оттенка каштановые волосы и главное, знают места, где проводят такие манипуляции? Шутки шутками, но вот, учитывая, что его родители — обладатели далеко не самой модельной внешности, странно, что он получился настолько идеальным. Может они его усыновили? На открытии нового спорткомплекса Миронов стоял рядом с солидными взрослыми людьми, и поначалу я решил, что лучшего спортсмена поставили поближе к чиновникам для фото, но по перешептываниям над моим ухом студентов с верхних трибун я понял, что это мироновские предки, а именно мать, отец и дед. Рожу и мозги у Бога для сына выпросили, а сердце и душонка парню достались из гнилых остатков. Скорее всего, Андрей еще со школы круглый отличник и золотой медалист, но я не уточнял.
Он возненавидел меня моментально с первого взгляда, в ту самую секунду, как я заступился за Филиппа. А взгляд этот поди точно был первым, потому что с 99%-ной вероятностью могу утверждать, что меня он в упор не видел все эти два месяца, и не видел бы и дальше, если бы не мой опрометчивый поступок. Пожалуй, я недоговариваю самого важного. Его отец — ректор соседнего универа, его дедушка — важная шишка в администрации города. Конфликты улаживать они наверняка умели, а мое избиение не тянуло даже на маленькую неприятность в масштабах их успешной жизни. Именно при описании таких как Андрей и вспоминают про пресловутую серебряную ложку. Парень учится в приличном ВУЗе, парень — первый в спорте, сыт, доволен и одет по последнему писку моды. Я все еще не договариваю главного. Мое потрясающее остроумие, накопленное за 18 лет жизни, ушло во фразу, адресованную именно ему. А такие люди как Андрей не терпят в свою сторону вольностей, не воспринимают их легко, как шутку, у них напрочь отсутствует самоирония, они не закрывают глаза на твою и без того ничтожную личность, не прощают тебе маленькую оплошность, и не забывают публичных унижений. И я совру, если скажу, что не понимал всего этого раньше, но в тот момент я не соображал, повторюсь, что пелена злости заволокла мои глаза, а рот выплюнул то, что ознаменовало начало не самого приятного периода в моей, и без того сложной, студенческой жизни. Меня отпинали в тот же день недалеко от универа, но за пределами его территории и без свидетелей. Не сильно. Как выяснилось позже, тупо решили растянуть удовольствие. А я все еще не сказал самого главного. Я — полный ноль в спорте, во всех видах спорта, если точнее; вкупе с пирсингом в брови и моей природной худощавостью вырисовывается совсем жалкая картина. Прокол я сделал летом, на спор, сам себе, и оставил, потому что было до жути красиво и до жути больно. Что ж, меня подводит даже мой болевой порог. В шахматах я хорош, это да, но не думаю, что стоить кому-то хвастать этим фактом и попытаться называть это спортом. Я и обычным парням без раскачанных тел и без желания почесать об меня кулаки не нравлюсь, естественно, но такого брутала, как Андрей, набитого тестостероном под завязку, я просто вымораживаю. Теперь каждый раз, когда я попадаю в его поле зрения, он оглядывает меня с ног до головы, и морщит лицо, будто съел что-то невкусное. А самое главное я до сих пор не озвучил. Но он понял это сразу, лишь взглянув на меня. Он увидел на секунду вырвавшийся страх, так и было, а затем увидел кое-что еще... Я прятал это глубоко внутри себя, скрывал, стыдился. А он просто заглянул в мои глаза и увидел. Легкая, едва заметная ухмылка проскользнула по его лицу. Ему этот козырь в рукаве осталось только разыграть.
За выходные я потихоньку привык к своей нынешней роли, все обдумал и взвесил. Синяки по всему телу обработал мазью, хотя в процессе меня посещали мысли типа: «К чему это, если через пару дней получу новые?» Ну и пусть! Ну не убьют же меня, в конце концов. Чтение книги на ночь меня окончательно успокоило, я резко окунулся в другой мир, там эльфы и драконы, там тоже всем несладко. Что у меня, что у дракона проблемы одни и те же, залечиваем раны в своем подземелье, чтобы снова сразиться с миром. Только пока книжный дракон реально сражался, я лежал ничком и ничего не делал, ведь я никогда не бью в ответ. Перенес одну библейскую фразу в свою жизнь, и теперь следую ей, как фанатик.
«Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два».
Я увидел в ней очень сильную мысль, притворяющуюся слабой. Не хочу быть человеком, который получив удар, станет таким же, как и его обидчик. Не стремлюсь использовать методы, которыми пользуется все зло этого мира: рукоприкладствовать и убивать. Я хочу остаться с этим принципом бок о бок до самого конца, жить с чистыми руками, хоть и осознаю, что косвенно моими руками уже давно творят дичь. Мой двоюродный брат сокрушался тирадами после того, как я поделился с ним таким взглядом на вещи:
— Идиот, ты же даже в Бога не веришь, только какую-то тупую фразу где-то услыхал и взялся по ней жить. Мы даже не христиане, большая часть родни — мусульмане, — Салим схватился за голову. — Ты вообще читал Коран или хотя бы Библию? Может там такой глупости вообще нет?
Я оставил его вопрос без ответа. Да, читал, Салим, я читал и Библию, и Коран, и я не верю в Бога. Скорее даже, не так. Я не верю в церкви и мечети, я не верю людям, которые берут на себя посредничество между Богом и тобой, которые совершали преступления против детей или покрывали подобные деяния, сжигали книги, благословляли воинов на кровопролитие и ужасающие своей жестокостью захватнические походы. Да, Салим, мне просто нравится эта фраза из Библии, и я не гнушаюсь, будучи атеистом, восхищаться некоторыми словами из религиозных писаний, если они находят во мне отклик или имеют банальное изящество.
И вот пришел понедельник, самый неприятный день недели в принципе, а для меня теперь вдвойне. Трое за окном расслаблены и им весело, кое-кто из них широко расползается в улыбке, когда мимо проходит группа девушек. Очевидно, у них случается небольшой переброс фразами, студентки улыбаются до ушей, а по языкам тел мне даже из окна третьего этажа видно, как они польщены вниманием звезд универа такого уровня. Вот у кого жизнь сладкая как мед: секса в избытке, у преподов в любимчиках, повышают градус любой вечеринки одним фактом своего присутствия.
Выхожу из аудитории со спокойным видом, сегодня нет дрожи в коленях. Пока. Чему быть — того не миновать. Удивительно, как быстро привыкаешь к роли мальчика для битья и как быстро готов примириться с новым положением дел. Для того, чтобы раздавить во мне смельчака, острого на язык, этим трем бугаям хватило недели. Раньше я был более тверд в своем сопротивлении: высоко задирал подбородок, игнорировал обидные слова, делал вид, что ничего не происходит, вставал, отряхивался, поправлял одежду и шел по жизни дальше. Но то было раньше, сейчас все по-другому, серьезнее, ведь взрослые парни бьют намеренно больнее, точнее и смелее, чем школьники.
Никто не заступится за меня. Я — серая амеба, которую никому не жалко, и еще одного такого дурака, как я, не найдется. Не люблю жаловаться, и даже амебой себя не считаю, скорее пытаюсь описать себя с точки зрения законсервированного общества, лишенного сочувствия к таким как я. «Ходит ирод, и пусть ходит дальше». Выйдя на крыльцо я первым делом осмотрелся. Как и в прошлые разы парни стояли неподалеку и усиленно делали вид, что не замечают меня, один из них громко гоготал. Какая избитая техника подавления. Я уже настолько морально выбит из себя, что они могли бы спокойно обойтись и без этого цирка. Идти мне до квартиры в одиночестве каких-то пятнадцать минут. Пятнадцать минут — и я буду в защищенности своих стен. Но идти весь этот путь мне придется одному, в сторону, обратную от общаги. Выхожу за ворота, удары не обрушиваются со спины, потому что коты играют с мышкой. Игра вот-вот начнется, и мышке не сообщат, во сколько ее начало. Друзей я так и не завел, долго и грустно прощаться мне не с кем. Даже представительницы прекрасного пола не торопились со мной дружить, хотя всем известно, что девчонки — добрые зайки, по большей части. Перекидываюсь я парой фраз чаще с одной панкушкой и с одной девушкой, выделяющейся в группе своей красной прядкой. Не подумайте, я не обесцениваю их личности, описывая только внешность, они — милейшие создания, не лишенные имен, но я очень туго их запоминаю, мне нужно напрягаться, и ноябрь — это для меня слишком рано, чтобы знать чьи бы-то ни было имена. Вернее, не так. Я узнал много имен, но провести соответствие между ними и их носителями, соединив их стрелочками, я не смогу. Однако, определённый успех есть: я крепко соотнес два. Второе — это Андрей, конечно.
Для студенток я был «чересчур», в школе я получал больше внимания от девочек. Никто из моих подруг не поступил в Москву, а жаль, было бы на чьем плече поныть о жизненных неурядицах. На общем знакомстве одногруппников я не присутствовал, перевозил вещи в квартиру, а чуть позже, молча влившись в коллектив, познакомился со старостой. Ну как сказать познакомился, скорее запомнил, как она выглядит. Панкушке, я думаю, и самой плевать на мое имя, она мне в друзья не набивалась и лично не представлялась. Иногда просто смотрела на мое страдальческое выражение лица, которое мне было трудно скрыть, да и без надобности, ведь вся группа знала про мои проблемы, и произносила что-то вроде: «Мда, херово тебе, потерпи, они скоро отвалят». А вот красная прядка свое имя называла один раз, каюсь, я забыл. Сейчас она переживала сильно, временами казалось больше меня. Пыталась заступиться, но ее-то бить никто не будет. Такой выкрутас даже Андрея не украсит. Бить он ее не бил, но зато назвал «тупой шмарой, которую бесплатно никто не станет ебать», простите. Она не сникла, и даже бровью не повела, просто залепила ему пощечину. Ну что ж, смогла себе позволить. Мне за такое руки давно бы уже оторвали. Позже я отвел ее в сторону и попросил не вмешиваться, а она лишь пожала плечами и тяжело вздохнула, видимо, осознав, что своим заступничеством сделает мне в разы хуже. Группа знала о словесных оскорблениях, но никто не знал о том, что меня еще и поколачивают и на самом деле хуже мне стало почти сразу. Я сам был удивлен, ведь никогда бы не подумал, что взрослые богатые парни занимаются таким непотребством. «Вообще-то, — успокаивал я себя, — ты еще долго продержался». С моей-то внешностью можно было стать гвоздем программы еще в сентябре.
Зачем я надел светлую? Никакой другой у меня больше не осталось. Серую порвали в пятницу. Большая часть моего гардероба в белом цвете: рубашки, футболки, спортивки. Я не хотел надевать мою любимую куртку молочного цвета сегодня утром, но ноябрь, извините, два свитера друг на друга не спасут от холода. Получилось кинематографично: мрачные деревья с ржавыми листьями, белая куртка в грязи и крови. Крови, на самом деле, сегодня на одежде нет, я представляю ее в своей голове для красоты кадра, мысленно взлетая над своим телом, словно отъезжающая в небо камера. «И этот идиот еще собрался искать запасной выход из корпуса».
— Я не слышу твоего скулежа, пидор! — звенит металлом над ухом голос Андрея через 7 минут после того, как я юркнул между домами недалеко от университетского здания. Я успел пройти немного. Шел как последний трус, вжав голову в плечи и ожидая удара отовсюду.
Андрей называет меня пидором далеко не в первый раз, и это ничего, это не страшно, для него все пидоры, кто криво выглядит и не признает его авторитета.
— Чувак, ты же знаешь, будешь скулить и умолять — завтра не вспомним о твоем существовании, — протянуто, нараспев раздалось с другой стороны. Похоже, этот стоит где-то в отдалении от всего мероприятия. Или я уже оглох, и мне только кажется его голос далеким. Другой шестерка, имени которого я тоже не слышал ни разу, придавил мою голову ногой. Придавил конкретно, мордой почти вжал меня в твердый асфальт. Наверное в этот раз останется ссадина на лице. Досадно, до этого мое лицо не трогали, Андрей посоветовал им этого не делать.
— Я о существовании этого вряд ли смогу забыть. Глянь на его лицо. Такое личико невозможно забыть, — продолжал издеваться Андрей, подняв за волосы мою голову от земли и сделав акцент на слове «личико». Опасно? Всё еще нет. Андрей не первый, кто прибегает к такого рода нежностям с издевательским тоном. — Оно как будто просит стереть его с лица земли. Умоляет, — легонько подцепляет пальцами пирсинг в брови, и я немного шиплю от страха, что сейчас дернет. — Выдрал бы твою побрякушку, да руки марать не хочется. Руки он об меня, и правда, не марал. Марали те двое. Миронов же удостаивал меня только прикосновениями ног.
— Андрей, остынь, — слабым голосом говорит третий, тот, что в отдалении. Вот кому похоже точно надоело жить. — Серьезно, Андрей, мы уже неделю его прессуем. У меня кулаки в ссадинах, раньше обходились же без этого. Даже батя начал интересоваться, не перебарщиваю ли я в универе с дедовщиной.
— Проскулит с мольбами о пощаде, может остыну, — отрезал Миронов, а далее снова обратился ко мне: — Да, принцесса? — продолжая сидеть рядом на корточках. Принцесса — это что-то новенькое, раньше такого в свой адрес я не слышал. Интересно, почему именно такая ассоциация? Куколкой я был, был зайчиком, меня называли бабой. Правда, ничего из этого больше не задевает, спасибо отчиму, уличным хулиганам и некоторым одноклассникам. Частое повторение неприятных слов сводит их значимость к нулю. — Да или не да? — спрашивает Андрей.
«Снизить важность, снизить важность» — повторяю я внутри себя, как мантру фразу, которой поделилась со мной тетя этим летом, которую она в свою очередь вычитала в какой-то умной книге. Что там дальше делать, я не помню. Удивительно, но слова «снизить важность», сказанные самому себе, действительно снизили важность происходящего. Сплевываю на асфальт, спасибо, что пока не зубы. Смотрю тебе прямо в глаза. Наверное мой взгляд ясно дает тебе понять, что ты перегнул. Перегнул, так ведь? Перегнул. Передавил. Я дрожал от страха и готов был умолять в пятницу, даже встал бы на колени, если бы ты потребовал, но сегодня моя гордость не позволяет мне сдаться. Не сейчас, когда я уже прошел свою личную точку невозврата. Сегодня меня можно убить прямо тут, в этом ухоженном скверике, я даже найду в себе силы улыбнуться на прощание. И поскольку взгляда моего все еще недостаточно, спешу подтвердить твои опасения словами:
— Пошел ты, говна кусок!
Получаю удар ногой сбоку от второго или третьего, неважно. А затем прямо над ухом раздается твердый голос Андрея:
— Мы не закончили, — наклоняясь еще ближе, он добавляет, — меня воротит от таких как ты. — Воротит. Так ворочься, воротись, отворотись от меня. Сворочься к черту!
Еще минуту я лежу на земле, привожу в порядок дыхание и смотрю в спину удаляющимся силуэтам. Маленькая победа на сегодня — куртка кажется осталась целой, я не слышал треска ткани.
— Вам помочь? — раздается женский голос где-то рядом.
Понимаете, ситуация такая, что адекватная барышня давно бы вызвала полицию или скорую, и не задавала бы глупых вопросов. Поэтому, несмотря на гул в голове, я отрицательно машу головой, медленно поднимаюсь и иду в сторону своей квартиры. Барышня не догоняет меня, не кричит ничего в след, не тянется к телефону и даже не подает мне платка, салфетки или воды. Может она в шоке. Кто я такой, чтобы осуждать ее?
Закрыв дверь своей квартиры, тихонько сползаю вдоль нее. Хочется в душ, смыть с себя этот день. Жаль, что у меня нет ванной, я бы мог случайно, совсем ненамеренно утонуть. Минут двадцать просто стою под струями теплой воды. В голове пусто-пусто, тело занемело от длительной неподвижности, ничего не чувствую. «Меня воротит от таких как ты». Я никогда не буду жить спокойно, я просто не смогу. Я еле пережил школу. Когда мои малочисленные друзья говорили мне, что в универе все станет по-другому и люди в большом городе оценят мою индивидуальность, я усмехался и не верил. Теперь пришло время сказать, что я был прав. Только от такой правоты хочется удавиться. Мне не нужна оценка индивидуальности, мне достаточно того, чтобы от меня просто отвалили. Вспоминаю ту его хитрую ухмылку, и хорошенько пораскинув мозгами, решаю для себя, что просто надумываю, что ничегошеньки Андрей не понял, что невозможно понять ничего по одному лишь взгляду. А даже если он решит что-то вякнуть, этим аргументом может нехило отрикошетить в него самого. Подобная слава на весь универ никому не нужна, и уж тем более главной папкиной гордости.
Сколько я находился в душе не помню. Наверное в этом месяце мне придет приличный счет за воду, потому что отходить от побоев и унижений легче под струями воды, а это стало моим ежедневным ритуалом. Мама все оплатит. Мама всегда выдает мне свою любовь в виде денег. Я не возражаю. Спасибо, что снимает мне квартиру, спасибо, что периодически звонит. Черт, спасибо.
— Наконец-то! — чей-то голос заставляет меня стащить с головы полотенце, когда я вхожу в комнату, и быстро прикрыть свое тело. Привычка выходить после купаний голым — мое относительно недавнее открытие. Я посчитал это самым главным плюсом жизни в одиночестве, и решил, что буду активно это практиковать. Сейчас это уже не кажется мне такой классной идеей.
В моем любимом кресле сидит, хитро прищурившись, незнакомый мне молодой человек. Я в ужасе осознаю, что забыл закрыть дверь, и теперь меня пришли убивать. Я не хотел жить полчаса назад, но сейчас вроде как снова хочу, а вот сдвинуться с места не могу. Со своими обидчиками я его ни разу не видел, чувак явно не из компании Андрея. На грабителя он тоже не смахивает, тонковат и слишком молод. Не дай обмануть себя, Суф, бандитом можно стать в любом возрасте! Сидит он весь такой в черном с абсолютно невозмутимым выражением лица: плащ, будто снятый с Космоса из сериала про бандитов 90-х, черный вязаный свитер, как мне кажется, со слишком широким горлом, и кожаные штаны. Стильненько. Правда, штаны — это перебор, в «Бригаду» его бы не взяли. Дружки наверное обносят мою кухню. А что там брать? Брать-то у меня нечего, ни серебряных ложек, ни хрусталя заморского, ни дизайнерской люстры. У меня нет даже телека. Дешевенький стол, ковер чьей-то бабушки, и коллекция трусов с местного рынка. Прислушиваюсь. В квартире тихо, как в гробу. Значит, пришел один.
— Я услышал Вас еще в коридоре и вызвал милицию, — неуверенно морожу чушь вежливый я. Конечно, очень правдоподобная ложь, Суф, жги дальше. А то по твоим выпученным глазам он не понимает, что ты в диком шоке, испуган и находишься в замешательстве. Парень сидит и медленно потирает свои виски, как будто его мучает мигрень. До этого видел подобные движения у своих висков только в исполнении покойного деда.
— Ты не мог меня услышать, — спокойно заверяет человек в кресле, продолжая касаться своей головы пальцами. — Я не издал ни звука с момента, как ты зашел в подъезд.
— Чего? — А да, дверь-то я закрыл, теперь вспомнил звук затвора. Неужели залез в окно? Этаж-то пятый, высоковато. — Кто Вы и что Вам нужно? У меня денег нет, — выкладываю я сходу чистую правду.
— Денег нет, но ведь есть кое-что другое, — продолжает нагонять интригу мой незваный гость.
— Что? — испуганно прижимаю полотенце к телу.
— Душа, — улыбается таинственный незнакомец.
В моей кухне изначально не было люстры, лишь одинокая лампочка болталась на проводе, она-то и привлекла его внимание. Я поставил чайник, достал единственное угощение, которое у меня было, и быстро нарезав его, поставил перед ним тарелочку. Он тут же закинул кусочек апельсина в рот. Сам я быстро вернулся назад к кухонному гарнитуру, стараясь держаться близ своих полок с крупами и посудой, как будто искал в знакомых предметах поддержку.
Незнакомец сидит, слегка ссутулившись, а я продолжаю рассматривать его. Грабитель бы точно так не оделся. В кожаных штанах идти на дело — сомнительное удовольствие. Интересно, а сколько ему лет? Выглядит как мой ровесник. Все то время, пока я его нагло разглядывал, он вздыхал будто ему что-то не нравится, и то и дело пялился на лампочку. Как у него не заболели глаза от ее мелкого бесячего мерцания? Сам не знаю почему, я перестал испытывать страх рядом с этим человеком. После его слов про душу я мысленно выпал из происходящего, развернулся и пошел в кухню ставить чайник. Незнакомец без комментариев последовал за мной. Как будто обсуждать души мы можем только за чашкой чая. Продолжая оставаться в полотенце на пол тела, я уже не волновался по поводу своего неприличного вида при госте, ведь это все не взаправду. Странный тип, который я уже абсолютно уверен, является плодом деятельности моего поврежденного мозга, продолжает смотреть на лампочку, не моргая.
— Сейчас будет чай! — громко объявляю я.
Чай у меня только зеленый, я другого не пью. А его кто спросит? У меня другого все равно нет. Не храню я черный чай даже для гостей. Пф, как будто у меня много гостей. Изредка заглядывает двоюродный брат. Неясно когда может нагрянуть мама. Друзей у меня новых нет, и такими темпами никогда не будет.
— Не тускловато тебе? — раздается его голос. Отмечаю про себя, что у него достаточно приятный тембр.
— Тусклова... — не особо вдумываясь, начинаю я и не заканчиваю, ведь парень медленно прикрывает глаза, и мне кажется, что свет лампочки становится ярче. Ну вот, начались световые галлюцинации после избиения. Ну а что, если чудно придуманный мною парень уже сидит рядом, то можно что-то и со светом сделать. Возможно, мне раскроили череп, и я вообще умер.
— Думай поменьше, отвлекаешь, — недовольно бросил парень.
О, еще теория, пока он там что-то продолжает бубнить. Вдруг он на самом деле мой старый друг, а у меня отшибло память? Ведь иначе, почему чужой человек в моей квартире ведет себя так, будто знает меня и обстановку сто лет. Хотя с другой стороны, такого парня я бы не смог забыть.
— Ну ты интересный, конечно, — мой «глюк» тянется за очередным кусочком апельсина на столе. — В обморок не падаешь, с кулаками не набрасываешься.
— А чего набрасываться? Ты — просто галлюцинация. Я ударился головой об асфальт, и кажется еще лежу там. А мозг вернулся в квартиру и показывает, на что способен в предсмертной агонии.
— Погоди, умирать тебе еще рано. Я смотрел, в ближайшем периоде твоей души не значится.
— Период — это сколько? — не могу вспомнить эту единицу измерения, несмотря на то, что очень знакомо. Ааа... Юрский период, Меловой... Оу, один период — это кажется очень много. Мне еще так много жить? Конечно, не бессмертный, но почти.
— Эмм, период — это, кажется, по-вашему примерно 30 часов, — отвечает быстро плод моего воображения, ломая все, что я построил в голове. Ну нифига, утешил! Это же безбожно мало. Так и произношу:
— Безбожно мало.
— Безбожно — это точно подмечено, — лукаво подмигнул мне парень. Он почти всегда начинал говорить одновременно со мной, и это раздражало. Можно ли приказать своей галлюцинации не делать этого, почему она перебивает меня, своего создателя?
— Грубо говоря, ты всего-то предсказал мою судьбу на ближайшие сутки.
— Нет никакой судьбы, — сказал, как отрезал. — Потому и не вижу дальше одного периода. Потому что нет никакой такой судьбы.
— Ты меня извини, — произношу я заплетающимся языком, чувствуя, как теряю сознание, а самому хочется ещё долго-долго говорить с этим парнем про судьбу, поспорить, возразить и выслушать аргументы, потом возможно согласиться и помириться, посмеяться вместе, а потом может... — Я не в обморок, а просто ус...
— Угум, — безразлично произносит парень, засовывая последний кусочек апельсина в рот, даже не удосуживаясь повернуть голову в мою сторону.
Мучительно долго падаю во тьму под звук свистящего чайника. Мысли о том, что вот-вот сейчас очнусь и никаких галлюцинаций, — и это немного расстраивает, успел привыкнуть к парню за полчаса. Очнусь на асфальте ночью. О! А может та странная барышня-таки вызвала скорую и я очнусь в больнице, а не в холодном закоулке? Получу справку и в универе смогу не появляться несколько дней, эти изверги забудут про мое существование и переключатся на кого-то еще. Рыцарство мое вылетело в трубу: пусть переключаются на кого угодно. Заступаться я больше ни за кого не стану. Даже за девчонку.
Очнулся я, как ни странно, в своей постели, все с тем же полотенцем, обернутым вокруг таза, и полностью под одеялом. Свист в ушах прекратился, солнечный свет бил в окно.
— Аааа! — с криком отскакиваю к изголовью кровати, приподнявшись и увидев уже знакомую худощавую фигуру в моем любимом кресле. — Я все еще брежу? Где я? Что со мной? Я застрял в чистилище?
— Нехило тебя приложили, — смеется незнакомец. — Вырубился ты вчера конкретно. Я вот что-то я не пойму. Ты вроде быстро догоняющий? — непонимающе хлопаю глазами, — Ну, безбожно, чистилище... А вроде и нет? — парниша выжидающе вскидывает бровь. — Понятно, ты не в теме, — говорит он снова сам себе. Эти утверждения, которые он все время говорит будто сам себе меня начали уже просто бесить. Произносит нормальные целые предложения, а потом вдруг бубнит что-то дополнительно себе под нос, будто подтверждая какие-то свои домыслы.
— Что происходит, объясни по-человечески? — спрашиваю я, а сам вскакиваю в поисках какого-нибудь оружия, понимая, что какой-то псих провел целую ночь в моей квартире, пока я был в отключке. Пары я уже совершенно точно проспал, но не до того мне сейчас. В моей квартире чужой человек. Как он сюда попал? Как я мог вчера подумать, что он мой друг, которого я забыл? Хватаю первый попавшийся под руку предмет, и это фен. Мама отдала мне свой фен, которым я, что уж греха таить, пользуюсь частенько, потому что все делаю в последний момент.
— Нет, он не в теме! — теперь громко повторяет парень для меня. — По-человечески не могу, природа не позволяет. А я уже подумал вчера, что ты нормальный и будешь первым в моей истории человеком, не закатывающим истерику. Рано обрадовался. Похоже, все прелести людской слабой психики мне еще предстоит ощутить на себе.
— Объясни, пожалуйста, кто ты и что происходит? — молю я.
— Ну как же? Просил у Дьявола помощи в обмен на свою душу? — увидев, как я отрицательно машу головой, парень закатывает глаза в недоумении. — За все годы службы одного не могу понять, как вы можете забывать такие важные вещи? Ведь просил, рыдал, умолял. А теперь просто забыл! Ну, вспоминай, что?
— Чего? — мой мозг отказывался работать.
— Ух, черт! — снова одновременно со мной выкрикивает вторженец, достает ярко-красный... эм... телефон со смешными торчащими из него рогами... эм... черта? Никогда таких не видел. Я бы оборжался в иной ситуации, но сейчас было вообще не смешно. — Вот. Тыкает он пальцем в свой телефон, 13 ноября, пятница, человек с планеты Земля, — тык-тык-тык, с усилием проводит по телефону пальцем несколько раз снизу вверх. Зачем так давить, телефоны не реагируют на тыкание, я проверял. — А вот! «Господи, дай мне сил. *Всхлипы, всхлипы* Черт, я же не верю в Бога! Господи! *Всхлип* Чтобы они сдохли, твари! Нет, нет, так нельзя! *Вой, рычание* Продал бы душу Дьяволу, лишь бы эти мрази стали хорошими людьми. Жаль, что я и в Дьявола не верю...» А, ну там дальше уже неинтересно, — быстро бормочет незнакомец. — Подтверждаешь, что эти сумбурные, глуповатые, но ценные по содержанию, слова были произнесены тобой?
— П-п-п-подтверждаю, наверное, — ничего не помню. Мог я сказать такое? Мог. Говорил ли? В пятницу я рыдал в ванной и был в невменяемом состоянии. Мог говорить, что угодно. — А что в них ценного?
— Они о хорошем. Хочешь исправить плохих парней, не желаешь им смерти, тем самым обозначаешь ценность своей души. Послушай, контракт уже подписан. Или хочешь отказаться от сделки? — сурово глянул на меня парень напротив. Или кто он теперь? Он вообще человек? Что за телефон у него такой, там нет кнопок с цифрами? — Забудь про телефон, ты вообще не должен был это видеть. Отвечай на вопрос! — До меня только сейчас дошло, он же вряд ли человек.
— Ты Дьявол? — благоговейно шепчу я.
— С ума сошел! Я всего лишь Демон. Сколько работаю, но за Дьявола меня еще ни разу не принимали. Мне очень приятно, что ты так подумал, но такого повышения я не ожидаю в ближайшие три миллиона двести тысяч триста девятнадцать периодов.
— и делает какое-то странное лицо. То ли гримасничает, то ли корчится от чего-то.
— Демон, — медленно повторяю за ним. — Сколько-сколько периодов? Э, а почему ты знаешь свою судьбу так далеко?
— Пффффхахахха, — разражается громким смехом собеседник, уже не просто сидящий, а в наглую развалившийся в кресле. — Такой идиот, я не могу.
Краснею с головы до ног от злости. Что он о себе возомнил? Он кого назвал идиотом? Демон становится серьезным:
— Ну-ну, не злись, нам еще работать вместе. У нас знаешь ли, очень не любят переназначения и всю эту волокиту с бумажками, поэтому не стоит менять Демона на переправе.
— У вас там тоже есть бюрократия? — разочарованно восклицаю я. — Да ну нафиг! Даже на том свете от этого дерьма не отделаться.
— Ох-ох, — Демон снова прыскает и бьет себя ладонью по коленке, явно утрируя ситуацию, — сейчас порвусь от смеха, какой ты идиот!
Я еле сдерживаюсь, чтобы не надавать ему как следует. Сил нет, смогу только слегка толкнуть. Но он же Демон. Его наверно и не толкнешь. Он снова резко перестает смеяться и произносит следующее:
— Аккуратнее с мыслями, человек. Я вижу их. Судьба, как вы ее зовете, судьба твоих мыслей уже предрешена быть услышанной мною. Поэтому аккуратнее с тем, что тебе приходит на ум, пожалуйста. — Я его почти не слушаю, потому что думаю лишь о том, что он очень красивый, особенно глаза, особенно, когда звонко смеется. Нет, особенно, когда он выглядит таким серьезным как сейчас, и когда его голос становится стальным и холодным. — Эту я пропущу так и быть. Но я — оригинальный и не являюсь чьей-то копией. — Такой красивый, что я не видел таких идеальных среди людей. Интересно, чью внешность он взял для прихода на Землю? Найти бы первоисточник. Стоп! Че он сказал? Демон зло смотрит на меня и раздувает ноздри.
— Что ты сказал, прости я отвлекся? — тихонько произношу я, боясь спровоцировать его на очередное негодование.
— Я вижу твои мысли, дурак, пока ты находишься в радиусе действия моей силы, — его лицо напряглось, — Так, эту тоже пропускаю, но ты завязывай с этими глупостями, — легонько кивает. — Да-да, ты правильно все понял, умница.
— Что ты несешь? — В первые секунды не догоняю я, заглядываясь на выглядывающие из-под широкого свитера ключицы, а потом багровею, понимая о каких мыслях идет речь. — А ты не мог сказать раньше? Сказал бы сразу и не было бы таких мыслей. — Черт! А ведь я его почти раздел глазами. Он что, все слышит? Все, что я думаю? И сейчас? Черт, черт, черт!
— Ыыыымх, — рычит Демон. — Я уйду в кухню, пока ты приводишь свои мысли в порядок и выкупишь прикол, так сказать. Мое присутствие только разворачивает в твоей голове эту мысль до вселенских масштабов. Осознай это. — Он несколько раз стучит указательным пальцем по своему виску и со взволнованным выражением лица вылетает в направлении кухни.
В голове бедлам. Получается, он слышал все мои мысли. То есть, он понял, что мне нравятся парни, и что мне понравился он? Ах, Дьявол! Какое палево! Какая стыдоба! Хорошо, что сейчас он меня не слышит. Чертовщина какая! Что же мне делать? Не думать о нем теперь в таком ключе. Зачем вообще я это подумал? Вот зараза! Надо передумать с ним все, что возможно. Иначе... А вдруг он просто врет? Вряд ли. Когда он убегал, мне показалось, что он действительно слегка смутился.
Демон медленно подходит к дверному проему в комнату, на лице не осталось следов волнения:
— Еще не все, но уже лучше! — его симпатичное лицо заглядывает в комнату, и я просто не могу контролировать поток мыслей в своей голове. Демон тут же выныривает обратно и далее кричит уже откуда-то из кухни: — Я все про тебя знаю, про то, кто тебе нравился, про твои интересы, про твое детство, я знаю все. — Он знает все про меня. Да ну нафиг?! Что я по парням, и что я считаю его... Так. Мне нельзя никаким считать его, нельзя про него думать в этом отношении. Но я же просто думаю, что он красивый, ничего пошлого. Блин, было пошлое, я его взглядом раздевал. Демон продолжает громко говорить, я против, у меня тут картонные стены: — Суфьян, если что, меня это не шокирует, просто не надо загонять в свои фантазии меня. Я — Демон, я не человек, не равный тебе. Мы — низшие существа, союзы со смертными исключены нашими сводами законов. Повторяю, если ты не понял. — А я потерял нить еще на том моменте, когда он впервые назвал меня по имени, получилось так нежно и даже будто заботливо. Низшие существа значит внизу. Значит он внизу, а я значит сверху. Аааа! Что за мысли? Я кто? Пошляк шестнадцатилетний?
Дальше Демон отчеканивает каждое слово:
— Я у—ме—ю чи—тать тво—и мы—сли. — Что я дурак совсем? Я не дурак, я же не виноват, что он мне показался симпатичным. Демон продолжает разжевывать: — Сейчас я тебя не слышу, и не буду знать, о чем ты подумаешь. Ты вообще слушаешь там или я зря распинаюсь? Просто перестань думать обо мне! — последнюю фразу он кричит так, будто уже совсем не выдерживает моей тупости.
— Я понял! — в ответ кричу я. Конечно, его ничего не шокирует! Поэтому он убежал в кухню. Шокирует, еще как шокирует! Это всегда шокировало всех. — Посиди там пока. Мне нужно время.
Поджав по себя ноги, потею от череды грязных мыслей. Как можно сказать человеку не думать о чем-то, ведь теперь думается только об этом.
— Да, я сам виноват, — удрученно произносит Демон, вернувшись и присаживаясь рядом со мной. — Ладно, уживусь рядом с этими твоими мыслями. Уже почти привык. Ну такой, что с тебя взять? Существо с планеты Земля.
— Вот ты говоришь, с планеты Земля. А что вы, с разными планетами работаете? — нервно, на грани истерики спрашиваю я, стараясь не поднимать на него глаз. А он как назло сел так близко, что я чувствую его тепло.
— Это круто! — отсаживаясь произнес Демон. — Я понял, как остановить поток этих твоих мыслей. Тебя надо увлекать рассказами об устройстве моего мира.
— Мне это очень интересно! — согласно закивал я, отгоняя навязчивую мысль про его глаза, уши, нос и тело. — Я хочу знать, что будет со мной. Душу-то я продал, но механизма не понимаю. Что теперь со мной будет?
И он рассказал. Он говорил так много, что я запутался и почти ничего не понял, а под вечер сильно разволновался от всего нахлынувшего на меня за последние сутки. Как я справлюсь с такими изменениями, ведь я безнадежно одинок в своих раздумьях? Был, до сегодняшнего дня. Честно говоря, впервые за долгое время я наслаждался чьим-то обществом. Мне захотелось жить в моменте. То, чего мне никогда не удавалось сделать раньше. Еще летом мы сидели с моей лучшей подругой Васей под крышей ее летней беседки, и Вася сказала, что хочет остаться в этом моменте. Я тогда не понял, как можно из всех моментов выбрать именно этот. Неужели она согласна всю жизнь просидеть в беседке вместе с другом? И хотя закатное солнце охватывало нас теплым оранжевым светом, ветер развевал ее прекрасные локоны, мне все равно чего-то не хватало. Да, я мог бы выбрать тот вечер, но я точно знал тогда, что меня ждет в жизни еще больше приятных моментов, и что самое главное, я знал, что Василису их ждет не меньше моего.
Вся спесь моего нового знакомого улетучилась, остался лишь азарт и горящие глаза, с которыми он просвещал меня по поводу Ангелов, Демонов и Высшего Суда. Мы развалились на моей кровати, мы сидели на кухне, мы выходили в парк. А он все рассказывал и рассказывал. Оказывается, Демоном не может стать кто угодно. Лишь те, кто продали душу Дьяволу при удачно завершенной сделке, или те, кого назначили Высшим судом. Ангелом становится только тот, кого выбрал Высший суд.
— Кстати говоря, вот я — Суфьян, это ты знаешь. А я не знаю твоего имени. Или у вас, Демонов, нет имен? — Сейчас узнаю имя и запишу его куда-нибудь, чтобы не забыть.
— Имена положены всем. Но мое имя тебе ни к чему. Зови меня как хочешь. Например, можно просто Демоном.
— А может тебя звать Деймоном? — шутливо предлагаю я.
— Еще раз так скажешь, приближу твою душу к пункту назначения, — не понимает моего юмора Демон. — Деймоном звали одного из моих предыдущих клиентов. У нас с ним дружбы и взаимопонимания не сложилось.
— Что насчет Демьяна?
Демон промолчал. Кажется, ему понравилось имя Демьян.
— Нет, не понравилось, — отрезал он и начал раскладывать мое любимое кресло. А я ведь даже не знал, что оно раскладывается. — Вообще не Демонское имя.