Глава 16
— Пф-ф-ф… — уперев в колени руки, Руслан кряхтит. — Я не в ресурсе…
времени не хватает даже на спортзал…
— Скоро пузо отрастишь, — скачу вокруг него, хлопая над головой в
ладоши.
— Иди ты… — хрипло смеется, продолжая восстанавливать дыхание.
Туманная морось, окутавшая парк, забивает легкие сырым воздухом.
Выглядит, как молоко, особенно в сумерках.
Утерев рукавом толстовки пот со лба, бросаю взгляд на дорожки.
Всматриваюсь в каждую, бегая глазами от одной к другой и обратно, прислушиваясь к далекому собачьему лаю, от которого сводит зубы.
Не знаю, на кой-черт это делаю. Вероятность увидеть где-то здесь, среди
грязного снега, тумана и сумерек белую шубу или малиновую куртку —
нулевая. Случайности происходят, но даже у них есть какой-то предел, иначе мне вообще не было бы покоя. Твою мать. Если бы сейчас я увидел
где-то поблизости “белую шубу” или “малиновую куртку”, я бы ее просто
придушил. Время почти одиннадцать вечера.
Запрокинув голову, делаю глубокий вдох.
Усталость есть, и она приятная. Может хотя бы сегодня я высплюсь по-человечески? Пялиться по ночам в потолок откровенно замахало.
Закинув на скамейку ногу, делаю растяжку, бросив еще один взгляд на
пустые дорожки.
Присев рядом, Рус задумчиво тянет:
— Че-т время как-то летит. Пацану моему пять почти.
Зачерпнув ладонью снег, лепит из него снежок, тупо глядя на свои
кроссовки.
— Пять это не двадцать пять, — меняю ноги, в чем-то с ним соглашаясь.
— Двадцать пять, — невесело посмеивается он. — Когда ему двадцать
пять будет, мне шестьдесят стукнет.
— Может фонари организуешь все таки… — присаживаюсь рядом. — К
тому времени.
— К тому времени, Сань, — запускает снежком по брусчатке. — Парка
этого не будет. Ты планы застройки видел?
— Не-а. Я ж не мэр.
Посмотрев на заметенный снегом пруд, кривлюсь от этой информации.
Цифра двадцать пять внезапно кажется слишком большой. Слишком
большой кажется даже цифра семь. Семь дней. Столько дней я не видел и
не слышал Юлю. Это просто долбаное волшебство. С учетом того, что она
лезла в мои глаза из всех утюгов на протяжении целого месяца, это просто
долбаное волшебство.
Все совсем хреново, если я, как верующий в “мировой разум”, на полном
серьезе рассчитываю на очередную случайную встречу с девушкой, но она
просто испарилась. Исчезла со всех радаров. Все очень хреново, потому
что чем больше дней я ее не вижу, тем сильнее этому сопротивляюсь, хотя
сама она не делает для этого ничего.
Свесив с колен руки, разжимаю пальцы и собираю их в кулак, угрюмо
наблюдая за процессом.
Я не потребитель.
Я не буду искать с ней встречи. Не стану втягивать ее в отношения, в
которых ничего не могу предложить. Не могу предложить ничего
серьезного.
Даже если отбросить к чертям
собачьим наши “обстоятельства”. Дело и во мне, и в ней самой. Мне трудно сказать, чего
она хочет от жизни, и знает ли это сама. В ее возрасте я вообще думал, что
тридцать лет — это пенсия. Я знаю чего хочу. Хочу семью. Хочу своих
детей. Мой друг только что напомнил мне об этом, а так же о том, как
скоротечно время. К очередной попытке создать семью я планирую
подойти очень ответственно. Дело не в моей сестре, не в моих
родителях….
Черт…
Тру лицо ладонями, чтобы прогнать из башки образ усыпанного еле
заметными веснушками юного лица. Кажется, раньше она их хорошенько
прятала, потому что неделю назад я познакомился с ними впервые, но
ничего не может привлекать меня в ней больше, чем уже привлекает.
На этой самой скамейке почти месяц назад я впервые увидел свою
студентку по-настоящему. Возможно, я встречал ее и раньше. Черт его
знает. “Мировой разум”, твою мать, берег меня от этой встречи? Лучше ему
поберечь меня и впредь, потому что мне нужно чуть больше долбаного
времени, чтобы справиться с реакциями своего тела и своей башки на Юлию Михайловну Гаврилину.
Пожав Чернышеву руку, двигаюсь к своей машине, со злостью пиная по
дороге снег, а когда сажусь за руль, ударяю по нему рукой.
Я не знаю, в чем моя проблема, но еще никогда в жизни я так не хотел
жрать десерты на первое, а Юля именно оно и есть. Что-то невероятное
вкусное, и такое же запретное.
Мне не девятнадцать.
Я умею держать себя в руках.
Юля
В последнюю неделю мои дни похожи на дни сурка.
Просто они однообразные. И как бы ужасно не звучало, меня это
устраивает. Это дарит ощущение безопасности. Может оно и ложное, но
мне все равно. Трусливо скрываться от Касьянова очень утомительно, зато
я могу с уверенностью сказать, что сегодня у меня не будет неприятностей, а это… гораздо важнее. Через неделю я выйду на учебу. Вот что давит на
меня. Давит и давит. В моих дурацких руках не так много козырей. У меня
их вообще нет. Никаких. И еще я просто не хочу никого видеть… Я
справлюсь… Только не знаю как.
— Как-нибудь… — шепчу, натягивая на озябшие пальцы рукава свитера.
Закусив губу, рассматриваю белые носки с красными клубничками в
большом лотке со всевозможным барахлом текстильного отдела самого
распиаренного в городе сетевого магазина. Не удивительно, что цены здесь
такие ненормальные.
В почти десять вечера кроме меня на всех этих бесконечных квадратных
метрах почти никого. Это тоже дарит ощущение безопасности. Мало кто
ходит за покупками в десять вечера понедельника.
Изучив состав на этикетке, бросаю носки в тележку и толкаю ее вдоль
огромных стеллажей бакалеи.
Глядя в свою тележку, понимаю, что должна остановиться прямо сейчас. У
меня уже и так покупок больше, чем смогу самостоятельно дотащить хотя
бы до такси, но у моего брата день рождения, и тридцать лет бывает один
раз в жизни, поэтому решаю взять еще и икры. Не знаю сколько недель нам
потребуется, чтобы все это съесть, но я готова два дня простоять у плиты, лишь бы… не думать… лишь бы не тосковать… об этом… этом дураке…
Замерев у холодильника, пытаюсь припомнить, зачем сюда пришла.
Как капризный ребенок поджав губу, выхватываю с полки маленькую
жестяную банку и швыряю ее в тележку. Захлопнув холодильник, иду к
кассам, по дороге захватив пачку чая, но врезаюсь в невидиму стену, когда
вижу впереди широкую спину в черном пальто.
Открыв от изумления рот, слежу за тем, как Даниил Вячеславович шагает
мимо закрытых касс к единственной рабочей и ставит на ленту
здоровенную пластиковую бутылку с голубой жидкостью.
На его голове капюшон толстовки, который никак не сочетается со строгим
черным пальто. Даже несмотря на этот капюшон не узнать его я могла бы
только если лишилась бы всех органов чувств разом!
Впившись в ручки тележки, врастаю в пол, осматриваясь по сторонам в
поисках хоть какой-то поддержки.
Все мои тяготы вдруг наваливаются на меня разом.
Все разом.
Когда вижу его здесь, перед собой, вдруг чувствую себя ужасно слабой.
Маленькой слабачкой, у которой вместо гордости одни только слезы!
Судорожно глотнув воздуха, вдруг понимаю, что все это время была
натянутой пружиной. И эти предательские слезы, которые вдруг
выкатываются из моих глаз — тому подтверждение.
Я не готова.
Не готова делать вид, будто мне все равно. Будто мне до сих пор не страшно смотреть ужасы одной, или ждать звонка с неизвестного номера
на свой телефон. Или делать вид, будто мне все равно, забыл он меня или
еще нет…
Отодвинув пальто, он достает из заднего кармана джинс телефон и бросает
хмурый взгляд в пространство, повернув голову. Отвернувшись, делает шаг
вперед, а потом его голова дергается и поворачивается опять, а глаза
впиваются в меня, застывшую посреди зала.
Пячусь и разворачиваю тележку, ныряя в первый попавшийся ряд.
Не хочу его видеть… Не хочу…
Я не хочу, чтобы он меня жалел. Хочу, чтобы любил…
Пробежав ряд насквозь, сворачиваю к холодильникам, суетливо возвращая
на место курицу, которую вообще не должна была брать, а за ней
возвращаю и утку…
— Ты странно делаешь покупки… — слышу за спиной напряженный, до
мурашек знакомый голос.
Стерев пальцами слезы со щек, дрожащей рукой возвращаю на место
креветки.
— Я вообще странная, — отвечаю хрипло, задвигая крышку холодильника.
Обняв пальцами ручку тележки, слепо двигаюсь вперед.
Жесткие пальцы прихватывают мой локоть раньше, чем успеваю исчезнуть
за очередным поворотом.
Развернув меня к себе, Милохин смотрит в мое лицо, которое пытаюсь от
него спрятать, но безжалостные пальцы, обнимают мой подбородок, заставляя запрокинуть голову.
Сбросив с головы капюшон, давит на меня своим взглядом из-под густых
темных бровей. На секунду мне кажется, будто черты его лица стали
острее. Такие же режущие без ножа, как и этот взгляд.
Не хочу, чтобы он видел мои слезы! Закрываю глаза, чтобы не видеть, как, сжав челюсти, он раздувает крылья носа, будто втягивая в себя мой запах!
Чтобы не видеть того, как его глаза горят каким-то адским огнем, от
которого мне жарко. Чтобы не видеть его всего и не сделать то, чего хочу
больше всего на свете — прижаться носом к его шее и забраться в его
пальто. Почувствовать его твердое тело своим. Каждый его кусок! Каждую
мышцу… потому что он мужчина, и я помню это прекрасно! Мне не нужен
отец или брат. Он мужчина, и я хочу его так. С тех пор, как увидела
впервые…
— Отпусти… — прошу дрожащим голосом, упираясь руками в его живот.
Он вздрагивает под моими пальцами, сбивая наше дыхание.
— С кем ты здесь? — спрашивает жестко.
Я чувствую, как подрагивают его пальцы, гладя мою щеку. От этого мне
хочется стонать. Он не отпустит. Может я знаю его месяц, но этот напор его
тела на свое уже ни с чем никогда не спутаю!
— Ни с кем, — хриплю. — Отпусти… — повторяю, открывая глаза и
облизывая пересохшие губы. — Вы свободны, Даниил Вячеславович. В пролете…
— Твою мать… — выдыхает со стоном, запрокидывая голову.
Издав хриплый смешок, делает глубокий вдох, поднимая и опуская грудь.
Обняв мое лицо ладонями, опаляет его искрами своих глаз, без слов
предупреждая о своем намерении. Мои губы зудят. Точно знаю, что он
собирается сделать. Этот его взгляд я ловила на себе предостаточное
количество раз!
— Мне не… не нужны такие отношения, — выпаливаю, ударяя его кулаком
по плечу.
— Какие? — таранит меня взглядом, забираясь ладонями под волосы на
моем затылке и обнимая ими мою шею, в то время, как большие пальцы
его рук очерчивают уголки моих губ, и это так интимно, что мне хочется
выть.
— Ничегонезначащие! — выкрикиваю с дрожью в коленях от липкого
страха.
Если это не вынос мозга, тогда что?!
Плевать мне. Плевать мне на логику мужчин. Плевать, плевать, плевать…
Сжав зубы, он молчит бесконечные секунды, а потом все так же жестко
спрашивает:
— Какие ты хочешь?
— Я… — смачиваю слюной горло, чтобы не звучать, как ржавая скрипка. —
Хочу… быть у тебя единственной. То есть… я имею ввиду…
— Я понял.
— Если я хочу тебя видеть, то имею на… на это право, так же, как и ты…
Предельная серьезность его лица заставляет воздух рваться из легких, будто мы заключаем проклятый пакт.
— Что-то еще? — спрашивает спокойно, но чертовски раздражающе
вкрадчиво.
— Да… — шепчу я.
— Слушаю.
— Я люблю цветы… даже больше, чем… десерты… знаешь, мне нравятся цветы…
Зажмуриваю глаза со стоном, когда его губы стирают эти слова, крадя их
вместе с моим вдохом. Чтобы не стечь на пол, обвиваю руками его шею. А
когда его вкус вместе с языком обжигает мой, чувствую, как подкашиваются
колени. Сдавив рукой мою талию, он с шумом втягивает носом воздух, продолжая с напором и голодом ласкать мои губы. И я набрасываюсь на
них в ответ. Так же жадно, как и он! Пропускаю его волосы через пальцы, пока его пальцы сгребают в ладони мои ягодицы, соединяя наши бедра.
Атомная вспышка в животе толкает меня, как взрывная волна. Дрожь
возбуждения прокатывает по телу от макушки до самых пяток, на что Даня
с ответным стоном пошатывается и чертыхается, врезавшись вместе со
мной в тележку…
— Ай… — прижимаюсь лбом к его лбу, пытаясь дышать.
На большее я не способна. Только дышать, пока его руки сжимают мою
спину, а губы с рычанием проговаривают:
— Чем таким ты, блин, пахнешь?! Просто подыхаю от твоего запаха…
Мои ноги еле касаются носками пола, но я вообще никогда не чувствовала
себя в такой безопасности, как в его руках! Никогда…
— Не знаю! — выкрикиваю в ответ. — Ты тоже пахнешь, как наркота!
— М-м-м… — мычит через зубы. — Как ты здесь оказалась? — спрашивает
вдруг.
— А ты? — досадую, прижимаясь лицом к его шее.
— Уже не помню.
— Это важно?
— Просто хочу понять, как это работает…
Со всхлипом смеюсь. Я ничего не хочу понимать…
С рывком выпустив меня из рук, хватает мою ладонь своей и толкает
второй мою тележку, скомандовав:
— Пошли…
Пригнав на кассу мои покупки, начинает выкладывать их на ленту, пока
мечусь вокруг, прикладывая к горящему лбу холодные ладони и пытаясь
осмыслить, что мы такое творим?! Но по-моему, ни он, ни я уже ни о чем не
думаем. И моя рука оказывается в его как только, расплатившись, он
загружает два огромных пакета продуктов и свою бутыль в тележку. А потом
я оказываюсь в салоне его машины, больше не задавая никаких вопросов,
даже когда он оказывается в моей квартире. Оставив пакеты на полу у
входа, толкает меня к стене, тихо обещая:
— Больно не будет…