Часть 28 «Старые раны»
Кристи
Я сидела на каком-то старом, шатком стуле, верёвки впились в запястья так сильно, что кожа саднила. Холод пробирал до костей — то ли от мокрой одежды, то ли от страха. С потолка капала вода, где-то в углу скрипели крысы, а я всё пыталась понять — за что? почему именно я?
Волосы прилипли к лицу, дыхание сбивалось. Я не видела лица того, кто меня сюда притащил — только тень, капюшон и этот пронзительный голос. Он говорил обо мне так, будто я не человек, а чей-то двойник, чужая тень.
"Зачем? Что я сделала? Почему я здесь?" — эти вопросы крутилось в голове, но слов не выходило. Горло сжало так, будто меня душили изнутри.
Я вспомнила мамино лицо, как она всё отрицала, отца, который перебивал, и Алекса — его глаза, полные загадок и недосказанности. И теперь я здесь. Связана. Мокрая. С чужим запахом сырости и ржавчины в носу.
И главное — я не понимала, сколько времени прошло и узнает ли кто-то, что я пропала.
Шаги. Тяжёлые, размеренные. Я дёрнулась, пытаясь рассмотреть сквозь полумрак, но лишь увидела тень, которая вытянулась на сыром полу.
Он вышел из темноты, снял капюшон. Холодные глаза блеснули в тусклом свете лампы, и губы изогнулись в усмешке.
— Ну что, призрак, — сказал он, склонившись ко мне так близко, что я почувствовала запах дождя и табака. — Удобно устроилась?
Я молчала, только сжала зубы, чтобы не показать, как дрожит подбородок.
Он хрипло рассмеялся:
— Понимаешь, что смешно? Ты сама подтвердила то, что я и так подозревал. Ты — чужая ошибка. Лишняя копия. Подделка.
Я резко дернулась, верёвки впились ещё сильнее.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь... — голос сорвался.
Ноа наклонился ещё ближе, его глаза сверкнули почти безумно:
— Конечно, не понимаешь. Ты ведь жила своей «маленькой» жизнью, не зная, что твоя кровь — это чужая ложь. Ты думаешь, родители любили тебя? Ха! Они просто закрывали глаза на то, откуда ты взялась.
Слёзы сами покатились по щекам. Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок и повернул лицо к себе.
— Смотри на меня. Ты даже не представляешь, сколько всего спрятано в твоей истории. Но я расскажу. О, я расскажу. Но сначала... — он усмехнулся, выпрямился и прошёлся вокруг меня кругом, словно хищник. — Давай посмотрим, как долго твой «герой» будет тебя искать.
Он резко остановился за моей спиной, и я почувствовала, как его пальцы медленно коснулись верёвки на моём плече.
— Скажи, Кристи... как думаешь, он придёт один или притащит хвост?
Я вцепилась зубами в губу, лишь бы не сорваться, но внутри всё кричало: Алекс, где ты?..
— Знаешь, ты всё время слышишь только половину правды, — его голос вдруг стал ниже, почти спокойным. Он отошёл от меня, присел на какой-то ящик напротив, сложил руки, будто собирался рассказать сказку. — Я ведь даже не представился по-настоящему. Ноа. Запомни это имя, оно станет для тебя кошмаром.
Я сжала руки в кулаки, верёвки режут кожу, но не это было страшно. Страшно было, что его глаза светились чем-то тёмным, будто он жил ради этой минуты.
— Я и Моника... — он усмехнулся, и в его усмешке не было радости, только боль. — Мы росли в аду. Понимаешь? Вечно пьяная мать, которая меняла мужиков, как перчатки. На кухонном столе пустые бутылки, а в холодильнике — ничего, кроме плесени. Денег не хватало даже на хлеб. Я с детства научился драться за еду.
Он наклонился вперёд, смотрел прямо в меня.
— Она... Моника... всегда старалась прикрывать меня. Хотела верить, что мать изменится. А я знал — не изменится. В её глазах мы были обузой.
Его лицо стало жёстким, в голосе прорезался хрип.
— Ночи, когда я таскал её за руку по улице, лишь бы не ночевать под тем же самым потолком, где мать визжала и швыряла бутылки. Ночи, когда мы сидели на холодной лавке и мечтали о другой жизни. Она всегда говорила: «Когда-нибудь мы выберемся».
Я слушала, дыхание сбилось. В его словах не было лжи — это была настоящая, выстраданная правда.
— А потом, — он стукнул кулаком по колену, глаза его блеснули, — потом я узнал, что у меня есть ещё одна «сестра». Ты. Что ты жила спокойно, под крышей, где были деньги, где мать и отец играли в идеальную семью. А мы с Моникой гнили.
Он вскочил, шагнул ко мне, нависая сверху.
— Ты даже не представляешь, сколько ночей я ненавидел сам воздух, который ты вдыхаешь. Потому что это должен был быть наш воздух. Наша жизнь.
Он замолчал, и на секунду повисла тишина, нарушаемая только каплями дождя, стучащими по разбитому окну.
Я не выдержала, шепнула:
— Но... я ведь не виновата.
Его лицо исказилось.
— Виновата! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Потому что ты существуешь. Потому что твоя жизнь — это украденное детство Моники.
Он на миг замолчал, словно тяжело дыша, а потом снова заговорил, но уже не так яростно, а как будто устало:
— Понимаешь, Кристи, — он прошёлся по комнате, и каждый его шаг отдавался эхом в пустоте заброшенного здания. — Я мог найти тебя раньше. Мог явиться в твою жизнь, разорвать её в клочья. Но не сделал. Знаешь почему?
Он резко остановился, развернулся ко мне и посмотрел в упор, глаза блеснули ледяным светом.
— Потому что этого не хотела Моника. — Его голос задрожал, но не от слабости, а от какой-то скрытой боли. — Она... всегда говорила: «Пусть хотя бы одна из нас будет счастлива. Пусть хотя бы у одной будет дом».
Я замерла. В его словах была правда, и она резала изнутри.
— Пока она смеялась, пока могла хоть иногда улыбаться, — продолжил Ноа, опустив голову, — у меня не было смысла рушить твою жизнь. Мы были вдвоём. Мы держались друг за друга, и мне этого хватало.
Он снова посмотрел на меня — взгляд был острый, но в глубине пряталась бездна боли.
— Но когда её не стало... — он судорожно втянул воздух, — весь мой смысл сгорел вместе с ней. Осталась только ненависть. К тебе. К ним. Ко всем, кто позволил ей умереть, пока ты жила в тепле.
Я почувствовала, как меня пробивает дрожь. Он говорил это так искренне, что на секунду мне показалось — его ненависть действительно была единственной вещью, что держала его в живых.
— Зачем ты мне всё это рассказываешь?.. — голос мой дрогнул, едва слышно, но в пустом помещении он отразился гулким эхом.
В ту же секунду он рванулся ко мне. Я даже не успела отшатнуться. Его пальцы вцепились в мои плечи так сильно, что я вздрогнула от боли.
Его лицо оказалось совсем рядом, дыхание обожгло кожу, и сквозь зубы он прошипел:
— Потому что ты слишком на неё похожа.
Его глаза сверкали безумием и отчаянием одновременно. Он сжал сильнее, будто хотел вдавить свои слова прямо в мою плоть.
— Каждый твой взгляд... каждое движение... каждый смешок... — он прижал меня сильнее к стулу, и мне стало трудно дышать. — Всё это напоминает мне её. И это сводит меня с ума.
Я почувствовала, как сердце бешено бьётся в груди, и от ужаса по коже побежали мурашки.
Он наклонился ближе, почти у самого уха прошипел:
— Я не знаю, ненавидеть тебя или сломать... просто потому, что ты — её отражение.
Его пальцы дрожали, но хватка только усиливалась. Взгляд метался, словно внутри него бушевала целая буря.
— Ты понимаешь, Кристи?.. — его голос стал хриплым, почти надрывным. — Я каждый день вижу её лицо. В зеркале, во сне, в проклятых фотографиях... и теперь ты сидишь передо мной, как её копия. Как призрак, который издевается надо мной!
Он резко рассмеялся — коротко, зло, будто в этом смехе не было ни капли радости.
— Она была моей единственной... моей слабостью... — он ткнул себя в грудь пальцем, почти до боли, и глаза его блеснули бешено. — А теперь ты ходишь тут, улыбаешься, дышишь, живёшь! Как будто это позволено!
Он наклонился к самому моему лицу, и я почувствовала запах алкоголя и чего-то горького.
— Я должен решить... — продолжал он, тяжело дыша. — Либо я сотру тебя с лица земли, чтобы её тень больше не мучила меня... либо оставлю рядом, чтобы каждый день ломать тебя, пока ты сама не станешь умолять о конце.
Его глаза пылали яростью и болью одновременно.
— Ты не понимаешь, Кристи... — он шептал почти ласково, и от этого было ещё страшнее. — Но для меня ты уже не человек. Ты — её отражение. И я не знаю, выдержу ли это, или просто сойду с ума окончательно.
Ноа резко отпустил мои плечи, прошёлся по комнате, будто собираясь с мыслями, и вдруг заговорил, тяжело выдыхая:
— Ты думаешь, твои родители святые, да? — он усмехнулся зло, даже немного с горечью. — Но однажды, когда мы были детьми, на нашем пороге появился мой отец. Он пришёл забрать нас... меня и Монику. Он орал, что это его дети, что он больше не потерпит эту пьянь, которая называла себя нашей матерью.
Глаза Ноа сверкнули, в голосе нарастала злоба.
— Но мать не собиралась отдавать нас. Она кричала, билась, хватала его за одежду, как безумная. Всё дошло до драки прямо у нас на глазах! — его руки судорожно сжались в кулаки, будто он снова видел ту сцену. — Я тогда едва удержал Монику, которая в истерике металась, умоляла их перестать. Она видела всё. Всё это проклятое шоу, где мы были ставкой, ставкой за деньги ,которые мать взяла и отдала нас,как никому не нужную вещь.
Он резко обернулся ко мне, и на лице мелькнула тень почти болезненной улыбки.
— Думаешь, это было самое страшное? Нет, Кристи... — голос его стал глуже, темнее. — Это было только начало того ада, который сломал нас обоих.
Он наклонился ближе, и я впервые увидела в его глазах не только безумие, но и какую-то глубокую, выжженную временем боль.
Он сделал паузу, словно переваривая воспоминания, а потом медленно заговорил, его голос дрожал от подавленной ярости:
— Отец забрал нас, — сказал Ноа, глядя прямо на меня. — Мы тогда имели возможность радоваться. Новая одежда, шикарная еда... роскошь, о которой даже мечтать не могли. Я помню, как Моника сияла от счастья. Мы думали, что это наконец-то настоящая жизнь.
Он усмехнулся, но в его усмешке не было радости.
— Но... — его взгляд потемнел, — мы не понимали тогда, в чём подвох. Почему он вообще нас забрал? Почему его благосклонность была такой странной, холодной? В каждом подарке, в каждой улыбке была какая-то ложь. И вскоре мы это поняли.
Он подошёл ближе, тяжело дыша.
— Он не хотел нас растить. Он хотел управлять. Он хотел сделать из нас инструмент, игрушку для своих игр. Нас воспитывали под контролем, и любая ошибка, любое слово... каралось. Всё, что казалось роскошью, было клеткой.
Он резко кивнул головой, и в его глазах вспыхнул огонь:
— Мы тогда были детьми, Кристи. Детьми в золотой клетке, которую считали свободой. И это было только начало... начала того ада, который сделал нас такими, как я сейчас.
Он сделал шаг ко мне, глаза пылали холодным огнём, а голос стал ещё глубже:
— Первые «уроки» начались почти сразу, как мы переступили порог его дома, — сказал Ноа, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось от страха. — Он использовал любую возможность, чтобы показать, кто здесь хозяин. Ошибся? Слово не то сказал? Малейший взгляд не туда? — Он сжал кулаки, будто вновь бил кого-то невидимого. — Бил, чтобы мы понимали... чтобы мы подчинялись.
Он присел рядом, его взгляд скользнул по моему лицу, будто измерял каждую реакцию:
— Он выпускал пар на нас. На нас, детей, которые просто хотели жить. Каждый удар, каждый крик, каждое унижение... — его голос стал резким и хриплым — — формировали нас. Формировали Монику и меня. Учились терпеть боль, скрывать слёзы.
Он резко выпрямился, глаза сверкнули яростью:
— И знаешь что? Мы были умными. Мы понимали, что сопротивляться бесполезно. Но это делало нас сильнее, подготовленнее. А я... я научился ждать. Ждать своего часа, ждать момента, когда смогу повернуть всё против них.
Он замолчал на мгновение, будто наслаждаясь тем, как я перевариваю каждое слово, потом прошептал почти беззвучно:
— А Моника... она была моей единственной защитой. Пока её били — я терял себя, но всё равно держал её. И это было всё, что оставалось.
Ноа замер на мгновение, словно прогоняя воспоминания, глаза его потемнели, а голос стал почти шепотом, ледяным и резким одновременно:
— Эти уроки... они сделали меня безжалостным, Кристи. — Он сжал кулаки, будто вновь ощущал удары прошлого. — Я научился прятать боль, гасить страх и ждать момента, когда смогу перевернуть всё против тех, кто пытался нас сломать.
Он резко вдохнул, и в глазах мелькнула тень ненависти.
— Но был один случай... когда Монике было шестнадцать. — Его губы сжались, дыхание стало тяжелым. — Отец... домогался её.
Я почувствовала, как сердце бешено забилось, а в груди всё сжалось.
— Это сломало её... и меня тоже, — продолжил он, глядя в пустоту. — Она начала сильно пить, пропадать из дома на дни и ночи. А я... — его голос сорвался, — я отдувался перед отцом за двоих. Каждый удар, каждая угроза... я терпел всё за нас обоих.
Он резко повернул голову, и его взгляд пронзал меня ледяным огнём:
— Именно тогда я понял, что слабость опасна. Чтобы выжить и защитить кого-то... приходится становиться холодным. Безжалостным. И я стал таким.
Тишина окутала комнату, нарушаемая только каплями дождя, стучащими по крыше и окнам.
Ноа сделал шаг назад, опершись спиной о стену, и глаза его засветились болью и яростью одновременно.
— А потом... случилась авария, — начал он медленно, голос дрожал, — и она уничтожила меня полностью.
Он резко сжал кулаки, зубы сверкнули в слабом свете лампы.
— Это сделал он... мой лучший друг. Тот, кто знал, как сильно я люблю её. Каждый взгляд, каждый комплимент, каждое прикосновение — думал, я не вижу, не чувствую. Но я видел. Всегда видел.
Он резко выдохнул, плечи дернулись от сдерживаемого гнева.
— И он... он забрал её полностью и сейчас хочет сделать это с тобой. И я... я поехал крышей. Всё сломалось. Я больше не понимал, что такое контроль, что такое боль, что такое месть. Всё смешалось.
Он замолчал, тяжело дыша, глаза горели безумием, смешанным с потерей.
— Я не мог... я не мог простить. И с того момента... я понял одно. Чтобы вернуть хоть что-то, чтобы хоть как-то остановить это... мне придётся стать тем, кто ломает всё вокруг.
Он тяжело оперся спиной о стену, глаза сверкали безумием и холодным расчётом:
— Я уничтожил отца, — сказал он медленно, с едва заметной улыбкой. — Долго выжидал, тщательно планировал... и в итоге просто скормил его врагам. Всё, что нужно было для этого, — нужные документы, информация. Деньги перешли мне.
Он хохотнул тихо, почти беззвучно, с оттенком гордости.
— Мать я не тронул. Ей жизнь и так подарила много дерьма. Она даже не вспоминала о нас. — Он резко замолчал, глаза метнулись ко мне. — А потом я начал мстить всем, кто был причастен... кто позволил нам страдать.
Он нахмурился, и в его голосе промелькнула нотка сожаления, смешанная с яростью:
— Но ты, Кристи... — он сжал зубы. — Ты вдруг пропала. Я не успел уследить.
Он сделал шаг ко мне, и ледяное безумие стало осязаемым:
— Потом я решил перейти к Алексу... но тут — сюрприз. — Его губы скривились в зловещей улыбке. — Вы вместе. В одном месте. Связаны. Идеальный момент.
Его взгляд пронзал меня насквозь, каждый жест был угрожающим, холодным и выверенным:
— Я ждал именно этого, Кристи. И ты почувствуешь, что значит оказаться в моих руках, когда я контролирую всё вокруг.