Глава 9. Топот в тишине
Тишина, обрушившаяся после выстрела, была осязаемой, душной и вязкой, словно смола, затягивающая в себя звуки и чувства. Она не даровала покоя, а лишь запечатывала произошедшее, словно хороня боль в хрустальном гробу, невидимом, но оттого еще более тяжелом. Отзвук выстрела – резкий, оглушительный – продолжал биться в ушах, переплетаясь с липким гулом в висках и выжигая ледяную пустошь в груди. Воздух более не нес запах пепла и тлена – он дышал концом. Концом надежды, концом иллюзий, концом хрупкого мига, когда они решались верить в целительную силу сыворотки.
Элис съежилась у замшелой коряги, и её тело больше не содрогалось в рыданиях. Слезы вытекли, оставив на щеках стягивающие, соленые борозды и обжигающее ощущение кристальной ясности. Вина не исчезла – она осела на дно сознания неподъемным, мертвым грузом, но теперь это была не слепая, паническая вина, а острый, безжалостный приговор. Она оказалась творцом их обманчивой надежды. Её знания, её специальность, её уверенность – все обратилось в карточный домик, обрушенный одним дыханием жестокой правды. Рука Минхо по-прежнему покоилась на её плече, не в качестве утешения, а скорее как железный обруч, удерживающий рассудок от падения в бездну мрака. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлен вдаль, в колышущийся туман, но его нерушимая твердость была единственным, что осталось от исчезнувшего мира.
— Пора, — повторил он, и в этот раз в его голосе прорезалась знакомая сталь, та самая, что заставляла глейдеров повиноваться беспрекословно в лабиринтской западне.
Он поднялся, и его движение, словно удар хлыста, пробудило лагерь к жуткой, автоматической активности. Никто не произносил ни слова. Никто не смел взглянуть в глаза другому. Они двигались, словно запрограммированные механизмы: собирали свои скудные пожитки, тушили последние искры догорающего костра, засыпали землей багровые пятна. Их действия были отточены до совершенства – слишком часто им приходилось хоронить павших и стирать следы. Это был похоронный ритуал отчаяния, выученный наизусть, впитанный каждой клеткой тела.
Томас застыл в стороне, его лицо – лишь бледный, расплывчатый силуэт, словно недопроявленный отпечаток воспоминаний. Глаза, прикованные к опущенному пологу палатки, за которым скрылся Уинстон, отражали бурю. В них бились долг предводителя, требующий идти дальше, и ледяная хватка человеческой скорби, сковывающей ноги. Тереза стояла рядом, но между ними зияла бездна, шире и глубже каньона, разверзшаяся в одно мгновение. Напряженная, словно натянутая струна, с плотно сжатыми губами. Больше ни слова о её «спасении», ни грамма настойчивости – крах её плана был сокрушителен, как и бессилие сыворотки Элис. Однако во взгляде, мимолетно скользнувшем по Томасу, не было растерянности. Лишь холодный пересчет, безжалостный поиск новой бреши в броне его воли.
Элис, наблюдая за этим безмолвным поединком, медленно поднялась на ноги. Ноги, словно набитые ватой, держали лишь чудом. Профессионализм, некогда сделавший её ценной для ПОРОКа, включился, словно аварийный генератор, заглушая личный страх. Она – врач, аналитик, механизм в отлаженной системе ПОРОКа. Констатация смерти – лишь пункт в должностной инструкции. Но теперь её пациентом была не отдельная жизнь, а хрупкий, израненный организм всей группы, отчаянно балансирующий на краю пропасти. И этот организм был тяжело болен – заражён вирусом недоверия, ознобом страха и острой болью отчаяния.
– Минхо, – ее голос, тихий, но четкий, словно удар колокола в ночи, заставил его обернуться. – Нужно проверить запасы. Всю оставшуюся еду, воду. После случившегося мы не можем позволить себе потерять кого-то еще из-за банального отравления или обезвоживания
Он кивнул, в этом кивке – безмолвное согласие с невысказанным. Речь шла не просто о проверке, а о хрупкой попытке восстановить иллюзию контроля, вернуться в колею, где рутина – единственный бастион против расползающегося хаоса.
– Фрайпан, – Элис коснулась голоса, обращаясь к повару, чьи плечи по-прежнему вздрагивали от беззвучных рыданий. Смерть Уинстона, его товарища, его друга, ранила его глубже, чем остальных. В ее тоне не было места для уговоров, лишь стальная решимость. Сейчас жалость равносильна яду. – Иди к Минхо, помоги ему. Сосредоточься.
Фрайпан поднял на нее воспаленные, полные слез глаза, и кивнул, с трудом проглотив ком, застрявший в горле. Действие. Любое действие – словно бальзам на кровоточащую рану.
Элис двинулась к своим вещам, каждое движение отточено и выверено. Расстегнув рюкзак, бережно извлекла импровизированную аптечку. Руки, повинуясь мышечной памяти, потянулись к скудным запасам: флаконам, шприцам, бинтам. В голове не было места для Уинстона. Лишь расчет дозировок, контроль стерильности, предвидение возможных симптомов шока или инфекции. Медицина – ее личный лабиринт. Стены возведены из медицинских справочников и формул, коридоры – из диагнозов и протоколов. В этом убежище, сотканном из знаний, призраки прошлого и кошмары настоящего теряли свою власть.
Ньют, прихрамывая, подошел к Томасу и тихо проговорил что-то, положив руку на его плечо. Тот вздрогнул, словно очнувшись от затянувшегося кошмара, и медленно кивнул. Лидерский инстинкт, придавленный горем, медленно пробивался сквозь вязкую толщу отчаяния. Он обвел взглядом небольшую, ссутулившуюся группу, опущенные головы.
– Через пятнадцать минут выступаем, – произнес он, и в его голосе, впервые за этот день, прозвучала сталь. – Собираем всё. Ничего не оставляем.
Лагерь зашумел приглушенно, но уже не так безнадежно. Звякали пряжки рюкзаков, шуршала ткань, скрипел песок под ногами. Жизнь, упрямая и циничная, брала свое. Нужно уходить, как можно скорее. Этот выстрел – яркий, звенящий аккорд – мог привлечь нежелательное внимание. ПОРОК. Или зараженные, выползающие из любых щелей.
Солнце обрушилось нещадно, словно намереваясь выжечь дотла все живое на этой богом забытой земле. Душный воздух звенел от отсутствия влаги. Последние крохи надежды испарились вместе с последними каплями воды пару часов назад, а силы иссякли. Весь день, без передышки, семеро выживших пробирались вперед, влекомые призрачной мечтой о несбыточном. Вера – вот что держало их на ногах, тонкой нитью связывая с жизнью. День клонился к закату, а горы, к которым они так отчаянно стремились, казались миражом, ускользая все дальше, становясь недосягаемыми. Больше не было сил ни идти, ни дышать.
— Ночь нужно переждать, — произнесла Элис, обернувшись к измученным лицам. Она чувствовала: еще шаг, и кто-то сломается. — Заночуем здесь, а утром двинемся дальше.
Ее слова повисли в звенящей тишине, не встретив ни возражений, ни поддержки. Хуже всего было это тихое, покорное согласие с неминуемым. Они были не просто измотаны; они были опустошены до самого дна, до той точки, где страх уступал место апатии – состоянию, более губительному, чем любая внешняя угроза.
Томас молча кивнул, его взгляд скользнул по застывшим фигурам товарищей. Минхо, неутомимый Минхо, осел на раскаленный песок, упершись лбом в колени. Глаза его были закрыты, грудь тяжело вздымалась. В его позе сквозила не просто усталость, а леденящая душу потеря – будто каждый шаг, отдаляющий их от прежних клеток, вырывал из него частицу души. Тереза стояла чуть в стороне, ее лицо, всегда такое живое, превратилось в безжизненную маску, скрывающую бурю невыплаканных слез и невысказанных сомнений. Она смотрела туда, откуда они пришли, в пустоту, населенную призраками прошлого.
«Они ломаются, – отчетливо подумала Элис, окинув взглядом каждого: Томаса, Минхо, Ньюта, Терезу, Фрайпана и Ариса. – Мы все ломаемся. И самый страшный враг сейчас – не Вспышка, не зараженные, и даже не эта проклятая пустошь. Самый страшный враг – это тихий шепот в голове, который спрашивает: А стоит ли оно того?»
Она едва не поддалась шепоту отчаяния, чувствуя, как собственные мысли густеют, превращаясь в липкую смолу. Но где-то в самой глубине души, там, где когда-то пылал огонь, ведший ее к правде о ПОРОКе, тлела искра. Искра ответственности. Кто-то должен стать неприступной скалой, о которую разобьются волны уныния, даже если эта скала сама изранена трещинами. Ей необходимо вселить в них веру в возможное будущее. Светлое, счастливое будущее, которое было украдено. Она должна стать той, кто поведет их за собой, туда, где не будет боли и страхов прошлого.
— Мы скоро найдем их, обещаю, — проговорила Элис чуть мягче обычного и опустилась рядом с Арисом. В ее задумчивом взгляде скользнула тень, но, слабо улыбнувшись, она отвернулась, устремив взор к горизонту.
— Надеюсь, — тихим эхом отозвался Арис, глядя на первые звезды, усыпавшие бескрайний ковер ночного неба.
Вскоре лагерь из семи человек погрузился в сон. Ни голый песок, ни усиливающийся ветер не тревожили их. Измученные до предела, они были благодарны и этому короткому привалу, дарующему столь необходимую передышку.
Время, этот ненадежный союзник, оказалось предателем. Оно утекало сквозь пальцы, как песок Пустошей, — безжалостно быстро, подгоняя к порогу неизвестности, за которым ждали спасение или гибель. Их краткий отдых был не сном, а липким забытьем, вырванным из объятий усталости настойчивым голосом Томаса. Его слова, подобно инъекции адреналина, пронзили сознание, заставив вздрогнуть сначала Минхо, затем Ньюта, чей сон и без того напоминал тонкую пленку на поверхности тревоги.
— Ребята, смотрите! Огни! — в голосе Томаса звенела не просто радость, но заряженная током надежда. Он стал маяком, указывающим путь в их общем море отчаяния.
С трудом разлепив веки, тяжелые, как свинцовый саван, Элис утонула во все еще зыбком мареве. Мир отказывался фокусироваться, пока взгляд не выхватил из чернильной дали то, во что она почти отчаялась верить: россыпь крошечных, мерцающих огней, словно слезы расплавленного золота, пролитые на бархат ночи. "Правая Рука". Мираж? Или наконец-то брошенный им спасательный круг?
Мысль о возможном конце их долгого пути ударила набатом в виски, заставляя сердце отбивать лихорадочный ритм. Это был не просто свет – это был символ, живое воплощение их самой сокровенной, самой отчаянной мечты. Элис, прирожденный скептик, на мгновение позволила себе утонуть в этом гипнотическом мерцании, ощущая, как ледяная броня недоверия дает первую ощутимую трещину.
Но Вселенная, казалось, лишь забавлялась, демонстрируя призрачный мираж надежды. Внезапно, из-за спины накатила слепящая стена ветра, несущая на своем гребне зловоние озоновой пыли и первобытного хаоса. Ночь взорвалась ослепительной вспышкой молнии, на долю секунды обнажив чудовищный, клубящийся фронт песчаной бури. Она надвигалась с безмолвной, апокалиптической яростью, пожирая пространство, из которого они только что вырвались.
Холодная стальная игла страха пронзила сознание Элис. Буря была не просто капризом природы; она была материализацией самого ПОРОКа – неумолимой, всесокрушающей силы, стирающей все живое на своем пути. Ее пальцы, вцепившиеся в лямку рюкзака до побелевших костяшек, были не просто жестом – это был инстинктивный поиск опоры в рушащемся мире.
Она обвела взглядом своих спутников – Томаса с его немеркнущей искрой веры, Минхо, готового встретить опасность лицом к лицу, Ньюта, в чьих глазах читалась усталая решимость, Ариса, доверившегося ей с первого взгляда, Фрайпана, готового подставить плечо в любую секунду. И в этот миг, на грани между сиянием надежды и пожирающей тьмой, их судьбы сплелись в единый, неразрывный узел. Ее голос, низкий, с привкусом налетающей пыли, прозвучал с незнакомой ей самой твердостью, рассекая гул набирающей силу стихии:
— Бежим. Сейчас же. Этот огонь – наш единственный шанс пережить эту ночь.
Её взгляд, встретившийся с их взглядами, был красноречивее любых слов. В ответ она увидела не просто согласие, а отблеск собственной, закалённой в горниле испытаний воли. И на её губах, вопреки надвигающемуся хаосу, расцвела слабая, но подлинная улыбка — не радости, а признания их общего, несломленного духа. Искренняя, хрупкая и мимолетная, как взмах крыла бабочки перед грозой, улыбка Элис была последним аккордом тишины перед разверзающейся симфонией хаоса. И её слово, сорвавшееся с губ – «бежим» – не прозвучало как призыв, оно сработало как спусковой крючок, высвобождая пружину действия.
Их тела, еще минуту назад закованные в свинцовую усталость, взорвались адреналином. Это был уже не бег к чему-то, а отчаянный, исступленный бег от всего. От ПОРОКа, от Вспышки и зараженных, от неминуемой гибели, что дышала им в спину раскаленным дыханием бури, грозя поглотить в своей ненасытной утробе. Песок, еще недавно казавшийся мягкой постелью, теперь хватал за лодыжки цепкими пальцами, как руки утопающих из мира, который они навсегда оставляли позади.
Элис мчалась впереди, её сознание сузилось до тонкого туннеля, где мерцали лишь две путеводные звезды: мерцающие огни впереди и клубящаяся, надвигающаяся стена пыли позади. Буря была не просто погодным явлением; это было живое существо, злобный хищник, рычащий на своих жертв. Ветер выл на тысячи голосов, в которых Элис чудились шепот Джонсона, скрежет механизмов проклятых лабораторий, крики тех, кто не дошел. Он бил в лицо абразивными частицами, каждая из которых была крошечной иглой боли, впивающейся в плоть. Мир свелся к трем мучительным ощущениям: жжение в легких, свинцовая тяжесть в ногах и давящий гул, от которого звенело в ушах, грозя разорвать барабанные перепонки.
«Не оглядываться. Не оглядываться! Огоньки должны быть ближе... Они должны быть! Или это мираж, порожденный отчаянием? Нет, Томас видел их. Томас, чья вера светит ярче любого костра, чья надежда не гаснет даже в кромешной тьме. Довериться ему? Довериться ей?»
Позади себя она улавливала тяжёлое, ровное и яростное дыхание Минхо, дышащее непримиримой борьбой, несгибаемым сопротивлением. Слышала сбитый, прерывистый ритм Ньюта, и сердце её сжималось от нестерпимой тревоги за него. Слышала упорные и быстрые шаги Ариса, который бежал почти наравне с ней, не желая отставать. Слышала тяжелое, надсадное дыхание Фрайпана, который, казалось, терял последние силы, балансируя на грани истощения. И сквозь вой бешеного ветра – голос Томаса, не команды отдающего, а маяка, указывающего путь во тьме: «Держитесь! Прямо здесь! Мы скоро будем там!»
Они неслись, словно единая стая, сплоченная невидимыми нитями всепоглощающего страха и общей, отчаянной цели. В этом безумном беге стирались различия, исчезали лидеры и ведомые, каждый был одновременно и якорем, удерживающим от падения в пучину ужаса, и парусом, дающим надежду на спасение.
И вдруг мир вспыхнул, перевернулся с грохотом. Ослепительная молния, зловеще близкая, вырвала пустыню из тьмы, залив все вокруг мертвенно-белым, обжигающим светом. Элис резко обернулась, инстинктивно ища источник этой нестерпимой вспышки. И то, что она увидела в этом адском зареве, заставило кровь заледенеть в венах: Минхо, всего в нескольких метрах от спасительного входа в здание, лежал неподвижно, словно сраженный наповал. Глаза ее расширились до предела, наполняясь бездонным ужасом, а тело, неподвластное разуму, уже рвалось вперед, к нему, единственно желая спасти.