Running from W.C.K.D.

Бескрайняя пустошь простиралась перед ними, словно монументальное полотно, написанное безумным богом, смешавшим на своей палитре все оттенки ржавчины, пепла и безысходности. Солнце не светило – оно изрыгало пламя в белесом зените, безжалостное и всепоглощающее. Его лучи были не светом, а ударами раскаленного молота, выбивающими последние капли влаги из иссушенных тел и последние искры надежды из истерзанных душ. Раскаленный воздух дрожал над выжженной землей, рождая призрачные миражи прохладных оазисов – жестокие насмешки этой бесплодной пустыни.

‎‎Их небольшая группа казалась ничтожной песчинкой, затерянной в этом величественном и смертоносном пейзаже. Каждый шаг отзывался мукой, ноги вязли в зыбучем песке, изрезанном острыми осколками былой цивилизации. Они шли в тишине, бережно храня энергию для единственной цели – движения вперед. Слова были роскошью, непозволительной в этом царстве безмолвия.

‎‎Томас шел в авангарде, его спина, прямая и упрямая, служила олицетворением их коллективной воли. Но внутри него бушевала тихая буря. Мозг, этот запутанный клубок украденных воспоминаний и навязанных истин, лихорадочно работал, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в единое целое. Воспоминания о Лабиринте были острыми и четкими, словно удар клинка. Образы лабораторий ПОРОКа – туманными и гнетущими, как кошмар, преследующий после пробуждения. А между ними – Тереза. Ее образ вызывал не боль предательства, а глухую, ноющую пустоту, словно кто-то вырвал из его сущности жизненно важную часть и унес с собой в непроглядную тьму. Он ловил себя на том, что взгляд инстинктивно ищет ее в строю, и каждый раз, терпя неудачу, испытывал новый приступ стыда за эту слабость.

‎‎Рядом, превозмогая обжигающую боль в израненной ноге, уверенно шагал Ньют. Его хромота была не признаком уязвимости, а символом несгибаемой стойкости. Он был стальным стержнем этой группы, ее моральным компасом. Его спокойный, аналитический ум неустанно оценивал риски, взвешивал шансы на выживание. Взгляд, наученный долгими днями в Глейде распознавать мельчайшие изменения в окружающей среде, теперь скользил по руинам, выискивая тени, которые двигались вопреки законам природы. Он видел, как напряжение медленно, но верно разъедает изнутри даже самых закаленных, как страх, словно невидимый паразит, откладывает свои личинки в их глазах. И больше всего он боялся не «Берсерков» ПОРОКа и не Гриверов, оставшихся в Лабиринте, а того момента, когда страх подавит инстинкт самосохранения и обратит их сплоченную группу в стадо перепуганных зверей.

‎‎Позади всех, отгородившись от остальных невидимой, но неприступной стеной молчания, брела Тереза. Чувство вины стало ее единственной спутницей, ее личным чистилищем. Она физически ощущала тяжесть их взглядов – не ненависти, но чего-то гораздо более мучительного: отчужденного недоверия. Каждый камень, о который она спотыкалась, каждый порыв ветра, обжигавший ее лицо, казался заслуженным наказанием. Она была архитектором их падения, и теперь ей приходилось брести по руинам собственного творения. Мысли ее метались в смятении, разрываясь между рациональным оправданием – «я спасала их, это был единственный выход» – и пронзительным, звериным осознанием: «я предала их. Я обречена на одиночество».

‎‎Элис, направлявшая их шествие по карте, запечатленной в ее памяти, несла на своих плечах непосильный груз – бремя знания. Она была кормчим на их хрупком суденышке, ведущим его сквозь бурю, о мощи которой она знала гораздо больше, чем остальные. Ее ученый ум, некогда воспринимавший мир как совокупность данных и переменных, теперь считывал его как непрерывный поток угроз. Она видела не просто песок – она видела потенциальное укрытие для сканеров. Она слышала не просто ветер – она слышала в его завывании эхо далеких двигателей. Ее пальцы непроизвольно касались кармана, где лежал блокнот – ее личный Сцилла и Харибда. Он манил ее тайной, но одновременно был проклятием, напоминая, что та самая организация, что превратила ее друзей в подопытных кроликов, была и ее домом. И теперь она вела их к призраку – к «Правой Руке».

Верила ли она в нее? Это не имело значения. Вера была непозволительной роскошью. Существовала лишь необходимость.

‎‎Именно Элис первой ощутила незримую угрозу. Она не услышала и не увидела ничего – лишь на мгновение изменился рисунок ветра, далекий мираж дрогнул с непривычной частотой. Она резко вскинула руку, застыв в безмолвном приказе. Группа мгновенно остановилась, затаив дыхание. Все замерли, превратившись в изваяния, вросшие в выжженную землю.

‎‎Сначала это был едва уловимый гул, похожий на сердитое жужжание пчелиного роя где-то за горизонтом. Но он нарастал с пугающей быстротой, превращаясь в оглушительный рев, от которого содрогался сам воздух. Из-за зубчатого гребня далекого хребта выползла стальная саранча – еще один «Берсерк». Он был ближе, гораздо ближе, чем вчерашний. Его брюхо, темное и бездушное, было направлено прямо на них.

‎‎– В рассыпную! К руинам! – крикнул Томас, его голос, охрипший от пыли и напряжения, прозвучал как выстрел.

‎‎Бегство уже не было скрытным. Оно было отчаянным и стремительным. Они не прятались, они спасались. Ноги, еще минуту назад казавшиеся свинцовыми, теперь несли их с безумной скоростью к груде бетонных обломков, одиноко черневших посреди песка в сотне ярдов от них.

‎‎Тень «Берсерка» накрыла их, холодная и быстрая, как крыло смерти. Рев винтов вдавливал звук в землю, заполняя собой все пространство. Элис, добежавшая до укрытия первой, обернулась. Сердце ухнуло в пропасть. Ньют, из-за своей хромоты, отставал. Он был на открытом пространстве, беззащитная мишень на раскаленном блюде пустоши.

‎‎И в этот миг время словно замерло. Минхо, уже достигший безопасности руин, увидел то же самое. Мысль не успела сформироваться, ее опередил инстинкт, глубокий и неоспоримый, тот самый, что заставлял его бежать в Лабиринте навстречу неизвестности. Он рванулся назад.

‎‎– Минхо, нет! – закричала Элис, но ее голос потонул в реве.

‎‎Минхо не бежал, он летел по песку, не чувствуя ни жара, ни усталости. Он видел только Ньюта, его напряженное лицо и упрямо сжатые в усилии губы. Он схватил его под руку, почти потащив, бросив на него весь свой вес. Они рухнули за крупный обломок бетонной стены как раз в тот момент, когда с «Берсерка» сошел ослепительно-белый луч прожектора. Он прошелся по тому месту, где секунду назад был Ньют, выжигая на песке полосу слепящего света.

‎‎Аппарат с ревом пронесся над ними, его турбины подняли вихрь из песка и камней, осыпавший их, словно картечь. Но он не развернулся. Его курс лежал дальше, на запад. Охота продолжалась, но их уловка сработала. Они были лишь одной из многих целей в его сети сканирования.

‎‎Наступила оглушительная тишина, которую постепенно начал заполнять тяжелый, прерывистый храп – это они сами жадно глотали воздух.

‎‎– Ты... сумасшедший, знаешь это? – выдохнул Ньют, откашливая песок. В его глазах, полных боли и облегчения, плясали искры невысказанной благодарности.

‎‎Минхо, все еще не в силах вымолвить слово, лишь кивнул, поднимаясь на ноги. Он поймал взгляд Элис. В ее обычно холодных, аналитических глазах он увидел нечто новое – одобрение. И страх. Не за себя, а за него.

‎‎Их путь продолжался, но теперь в воздухе витало нечто большее, чем просто леденящий душу страх. Между ними протянулись незримые нити связи, сотканные в горниле общей опасности, где один неосторожный вздох мог стать последним. Они шли, пока солнце, умирая в багровых судорогах на горизонте, не окрасило пустошь в цвета раскаленного металла и запекшейся крови. Тела их были истощены до предела, ноги горели огнем, но в сердцах тлел единственный уголек, дававший силы сделать следующий шаг, – слепая, упрямая надежда. Надежда на укрытие, на глоток воды, на то, что впереди есть нечто большее, чем эта бесконечная дорога отчаяния.

‎‎– Дальше – нельзя.

‎‎Элис остановилась так резко, что Томас, шедший позади, едва не налетел на нее. Она не оборачивалась, ее профиль, вырезанный на фоне кровавого заката, был неподвижен и суров. Она чувствовала их взгляды – тяжелые, полные немого вопроса и накопившейся усталости, – вонзающиеся в ее спину.

Молчание длилось несколько томительных секунд, наполненных лишь свистом пустошного ветра. Наконец, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, она повернулась к ним.

‎‎– Что? – ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной ноткой, что перекрыл любой возможный ропот. – Я вижу, как вы держитесь из последних сил. Вижу, как сжимаются кулаки и подкашиваются ноги. Вы привыкли бежать до последнего вздоха, я знаю это. Лабиринт научил вас этому. Но я – врач. И я говорю вам: следующий шаг, сделанный через силу, может стать тем шагом, после которого вы уже не подниметесь. Эта «затея», как вы ее называете, закончится, не успев начаться. Потому что мертвые к спасению не приходят.

‎‎Она обвела взглядом притихшую группу, останавливаясь на каждом лице – на упрямом Минхо, на изможденном Ньюте, на испуганных глейдерах. В ее словах не было мольбы. В них звучала безжалостная констатация, холодный расчет хирурга, видящего надрыв живой ткани.

‎‎– Мы отдыхаем. Здесь. Пока не приведем пульс в норму и не вернем ясность мысли. Иного пути нет.

‎‎Ее слова, отточенные и холодные, как скальпель, повисли в воздухе, не оставляя места для возражений. Они были не призывом, а объявлением факта, и эта бесстрастная точность подействовала сильнее любого крика. Даже Минхо, чье тело все еще напряглось от инстинктивного желания двигаться дальше, не нашел, что возразить. Он лишь с силой выдохнул, и его плечи, бывшие натянутой тетивой, наконец опустились, выдавая ту самую усталость, которую он так яростно отрицал.

‎‎Они нашли не укрытие, а лишь его жалкое подобие – развалины, затерявшиеся в песке, но вполне пригодные для небольшого привала. Навес из ветхих, разорванных тряпок выглядел непрезентабельно, но обещал защиту от ветра и сокрытие от всевидящего ока небес. Один за другим, словно тени, они располагались на временном месте привала, и мрак поглотил их, пахнущий пылью, старьем и чем-то еще до боли знакомым, но неописуемым словами.

‎‎Молчание давило, оно набухло прерывистым дыханием, скрипом амуниции, шорохом ткани. Каждый случайный звук лишь подчеркивал зияющую, оглушительную пустоту между ними. Их спаяла общая беда, но в такие минуты каждый оставался погребенным в лабиринте собственных демонов.

‎‎Томас прислонился к шершавой плите, вросшей в песок, чувствуя, как могильный холод бетона пробирает его сквозь одежду. Он наблюдал за ними. За Ньютом, чей подбородок напрягся в гримасе боли, когда он пытался удобно расположить израненную ногу. За Фрайпаном, который с благоговейным трепетом пересчитывал оскудевающие запасы воды, словно священные реликвии. За Терезой, съежившейся в самом дальнем углу привала, вдали от всех; ее взгляд, устремленный в никуда, отражал лишь бездонную пустоту, замутненную тенями терзающих ее мыслей.

‎‎И за Элис. Она не сидела. Она стояла, прислонившись к проржавевшей балке, ее силуэт четко вырисовывался на фоне умирающего багрового заката. Страж, чьи глаза, однако, были обращены не в манящую тьму пустоши, а в сумрачные глубины ее собственной души. Пальцы правой руки судорожно сжимали и разжимали край кармана, где покоился зловещий блокнот — безмолвный свидетель и безжалостный обвинитель.

‎‎Томас нарушил тягостное безмолвие, подойдя к ней без предупреждения и протягивая свою флягу.

‎‎— Ты не из стали, — прошептал он устало. — Пей.

‎‎Элис медленно подняла на него взгляд, словно всплывая из глубокого забытья. В ее глазах, обычно острых и пронзительных, он уловил отблеск той же бури, что терзала и его — изнурение, сомнение, бремя ответственности.

‎‎— Спасибо, — голос ее охрип от напряжения. Она сделала маленький, полный горечи глоток и вернула флягу. — Но я должна быть стальной. Ради вас.

‎‎— Ты ошибаешься, — тихо возразил Томас. — В Лабиринте мы выжили, потому что были вместе. Не потому, что у нас был всезнающий и всемогущий вожак. Мы доверяли друг другу. Даже когда для этого не было ни единой причины.

‎‎Из кромешной тьмы раздался усталый, но непреклонный голос Минхо:

‎‎— Салага, как всегда, прав. Ты можешь разбираться в картах и сканерах, Доктор. Но мы знаем, как выживать плечом к плечу. Позволь нам делать свое дело. И позволь себе быть человеком.

‎‎Элис застыла, и Томасу показалось, что он увидел, как на мгновение дрогнула ее непроницаемая маска. Она едва заметно кивнула и, словно уступая, отошла от входа, опускаясь на корточки рядом с остальными.

‎‎В ту ночь, под холодным пологом лохмотьев, развевающихся на ветру, словно зловещий флаг, в них произошел тихий, но судьбоносный сдвиг. Незримая стена между "ними" — глейдерами, и "ней" — ученой из ПОРОКа, начала истончаться. Они не стали друзьями — слишком много пролитой крови, пережитого страха и въевшегося недоверия разделяло их. Но они стали чем-то большим, чем просто случайными попутчиками, заброшенными в эту гиблую глушь. Они стали командой корабля, затерянного в океане пустоши, где капитан, наконец, доверился своим матросам, а матросы признали в ней своего капитана.

‎‎Казалось, все налаживается, все идет слишком гладко. Но может ли что-то хорошее длиться вечно? Разумеется, нет. И утро следующего дня жестоко доказало эту истину.