Глава 11 : Ты - Мудак
Габриэль
Моя любовь к тебе — не просто слово, Не просто вздох, не просто звук. Она, как солнце, яркое и новое, Горит в моей душе и не угаснет вдруг.
Не просто чувства, что меняют цвет, В зависимости от настроения дня. Она — оазис, встреченный в безводной пустыне, Где бьют живые ключи и должны цвести.
***
— Ты должен расстаться с этой . — Голос отца был холодным, как мартовский ветер, и в нём слышалась неприкрытая неприязнь.
— Она тебе не «эта», у неё есть имя, Каэлла, отец. — Я ответил спокойно, хотя внутри меня бушевала волна недовольства.
— Эль, ты должен...
— Я, блять, тебе, сука, ничего не должен! — Я взорвался, слова вырывались из меня, словно лавина, срывающаяся с вершины горы. В моих глазах бушевал шторм, и я не мог сдержать гнев, который кипел во мне. Отец отступил на шаг, словно от змеиного укуса, и я увидел в его глазах страх. Я не хотел его пугать, но в тот момент я не мог контролировать свои эмоции.
— Ну уж нет, если ты её не забудешь и не расстанешься с ней, то её жизнь превратится в сущий кошмар, Эль. — Отец произнёс эти слова спокойно, но в его голосе звучала железная решимость.
— Слышишь меня, Андрей Покровский? А? Я никогда не забуду Каэллу, ты, блять, понял? — Я взорвался, как вулкан, извергающий огненную лаву. Гнев переполнял меня, и я не мог его сдерживать.
— Ну, тогда она будет страдать, Эль. — Отец произнёс эти слова спокойно, но в его голосе звучала стальная уверенность. Он, словно хищник, наблюдал за моей реакцией, ожидая, что я сломаюсь.
— Нет, ты не посмеешь к ней прикоснуться. Да ты, сука, чертов мудак, а не отец! — Отец стоял неподвижно, его лицо оставалось невозмутимым, но я видел в его глазах не только страх, но и удивление. Видимо, он не ожидал от меня такой реакции.
— Ты не имеешь права так со мной разговаривать, — прошипел он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я твой отец, и я знаю, что для тебя лучше.
— Для меня лучше быть с Каэллой! — крикнул я, и в моём голосе уже не было ни капли сомнения. Ничто не могло меня от неё отделить.
— Будет так, как я скажу! — Отец произнёс эти слова с уверенностью тирана, но в его глазах я увидел тень страха.
— Нет, — ответил я ему, и в этом «нет» была вся моя решимость. Я достал из-за спины пистолет среднего размера, темного цвета, и направил его на отца. В моих руках он был не оружием, а символом моей непреклонной воли.
— Никто не смеет убирать Каэллу из моей жизни, папочка, — я произнёс эти слова спокойно, словно был уверен в своих действиях. Я выстрелил ему в ногу.
Отец закричал от боли, но я не остановился. Я уже давно переступил черту, и теперь меня не остановить.
— И помни, — произнёс я холодным голосом, — если ты ещё раз попытаешься вмешаться в мою жизнь, я не пощажу ни тебя, ни себя.
С этими словами я вышел из его кабинета, а затем и из офиса. Я оставил его лежать на полу в боли и отчаянии.
***
Я сидел в своей комнате, словно застыв в немом восхищении. В мягком лунном свете, пробивающемся сквозь тонкие занавески, она спала. Каэлла... Её лицо, освещённое лунным светом, казалось изваянным из чистейшего фарфора. Нежные черты, тонкий нос, полные губы — каждая деталь была идеальной, словно созданной самим Богом.
Её длинные ресницы, чёрные, как вороново крыло, отбрасывали тень на щеки, а губы были слегка приоткрыты, как будто она только что прошептала мое имя. Словно невинная птичка, она спала, не подозревая о миллионах опасностей, подстерегающих её в этом безумном мире. Я хотел защитить её от всего, от всех, от самого мира, если бы это было возможно.
Её волосы, рассыпавшиеся по подушке, казались нежным облаком, светлым и пушистым, словно окрашенным в цвет самого рассвета. Я провёл пальцем по одной из прядей, чувствуя её нежность и шелковистость. Её руки, сложенные на груди, словно просили защиты. Я хотел просто сидеть здесь вечно, наблюдая за ней, чувствуя её тепло, её дыхание, её жизнь.
Я знал, что мир не прост, что она не избежит болезней и печали, но я хотел, чтобы она знала только любовь, только радость, только свет.
Я прикоснулся к её щеке и улыбнулся. Она была моим счастьем, моим солнцем, моим миром. И я был готов отдать всё за её улыбку.
Во сне она бормотала, и я прислушивался, словно охотник, пытающийся услышать шепот ветра в листве. Ее губы шептали слова, которые разбивали моё сердце на тысячи осколков.
— Мамочка, мамочка, не надо, не уходи на небеса, не надо...
Я видел, как её бровки сходятся на переносице, как её щёки краснеют от слез, которые она не проливает во сне. Её маленькая ручка сжималась в кулачок, словно пытаясь удержать что-то ускользающее.
Моя девочка... Она скучает по ней. По своей маме, которой не стало слишком рано.
Я крепче прижал её к себе, словно хотел забрать всю её боль на себя. Я хотел быть для нее и отцом, и матерью, стать для неё всем тем, чего ей не хватало. Я знал, что никогда не заменю ей маму, но я буду любить её так сильно, как только смогу.
Я прошептал ей на ухо: «Я здесь, я рядом, я всегда буду рядом. Никогда не оставляй меня».
И в этот момент я понял, что мой мир теперь состоит только из неё, из её невинных глаз, из ее тонкого голоса, из ее маленькой ручки, которую я держал в своей.
И я был готов отдать за её улыбку все.
***
Ночь была разделена на отрезки сна и пробуждений. Каэлла не могла спокойно спать, словно беспокойная птица, которая не может найти укрытие от бури. Несколько раз она вскакивала с постели, её огромные пустые глаза были полны страха.
Её губы шептали неразборчивые слова, но я слышал в них боль . Ее маленькая рука сжималась в кулачок .
Я крепче прижимал её к себе, но не мог унять ее боль. Я чувствовал, как ее слезы, горячие и соленые, капали мне на руку. Каждая слезинка была ударом по моему сердцу, напоминанием о том, что я не могу избавить её от боли.
Она снова засыпала, но её сон был прерывистым, прерываемым вздрагиваниями и шёпотом. Я не мог забыть её страх, я не мог забыть её слёзы.
Я гладил её по волосам, по щеке и в этих простых жестах пытался выразить всю свою любовь и заботу. Я хотел, чтобы она знала, что я здесь, что я не оставлю её одну.
Но я также знал, что ничто не сможет избавить её от боли, которую она несла в себе. Я мог только быть рядом с ней, держать ее руку в своей и надеяться, что время залечит ее раны.
***
Документы лежали передо мной, как груда неразгаданных тайн. Я проводил пальцем по строкам, графикам, цифрам и в каждой из них видел не просто информацию, а историю. Историю тендера, историю борьбы, историю денег.
Я остановился на странице с заголовком «Расходы». Цифры были холодными и бесстрастными, но в них была невероятная сила. Я пробежал глазами по строкам, и вдруг мой взгляд зацепился за одну строчку. «Минус двести шестьдесят тысяч долларов».
Я вздрогнул, как от удара током. Эти три слова прогремели у меня в голове. «Минус двести шестьдесят тысяч долларов». Что это значило? Кто и зачем потратил такую сумму? И куда она делась?
Я перечитывал строчку снова и снова, словно пытаясь разгадать тайну, скрывающуюся за этими цифрами. В моей голове закружились вопросы, как вихри, разрывающие тишину.
Я встал из-за стола и начал ходить по комнате, не осознавая, что делаю. «Двести шестьдесят тысяч долларов». Эта сумма была потрясающей, она была сравнима с моим годовым доходом. И она просто исчезла, словно растворилась в воздухе.
Я сел на диван и закрыл глаза. В моей голове стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шепотом этих трёх слов: «Двести шестьдесят тысяч долларов».
Я знал, что мне нужно выяснить, что произошло. Я должен найти ответы. Я должен понять, куда делись эти деньги. И я не остановлюсь, пока не найду их.
Мозг работал на полную мощность. Я перебирал в памяти все документы по тендеру, все встречи, все разговоры. Я пытался найти хотя бы намёк на то, что могло бы объяснить эту потрясающую сумму, пропавшую в никуда.
Я вспомнил встречу с главным конкурентом, который с такой уверенностью говорил о своих возможностях, о своем опыте, о своей команде. Он казался непобедимым, и его слова звучали как музыка для ушей заказчика. А что, если он применил какие-то нечестные методы, чтобы получить преимущество?
Я вспомнил нелепые расходы на «консультационные услуги», о которых говорили некоторые сотрудники. «Консультационные услуги»... Сколько же можно платить за консультации? Может быть, это была лишь ширма для отмывания денег?
Я вспомнил и свои ошибки, свои недоработки, свои неуверенные действия. Может быть, я просто не заметил того, что было на поверхности? Может быть, я слишком доверял своим коллегам, слишком доверял системе?
Я стоял у окна и смотрел на город, утонувший в сумерках. Над городом висели клубы дыма, отражавшие невидимую войну, которая велась в мире бизнеса. Войну, в которой деньги были оружием, а люди — пешками.
Я почувствовал острую боль в груди. Не от денег, не от потерь. От беспомощности. Я чувствовал себя заложником ситуации, пешкой в чужой игре.
Но я не мог просто сдаться. Я должен был узнать правду, я должен был восстановить справедливость. Я должен был найти ответы, даже если они были ужасными.
Я был готов ко всему. Но в этот момент дверь моего кабинета открылась, и в комнату вошла Каэлла.
Она стояла в проеме, словно луч света, пробивающийся сквозь темноту. Её глаза, сияющие, как звезды, смотрели на меня с беспокойством.
— Ты в порядке? — спросила она, и в её голосе слышалась тревога.
Я пытался улыбнуться, но у меня ничего не вышло. Я был слишком погружен в свои мысли, слишком подавлен.
— Да, я в порядке, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Просто немного устал.
Она подошла ко мне и обняла за шею.
— Я знаю, что с тобой что-то не так, — прошептала она. — Ты какой-то нервный, беспокойный.
Я закрыл глаза и вдохнул ее аромат. Её тепло и нежность были бальзамом для моей души. Я хотел рассказать ей обо всём, что происходило, но понимал, что это слишком опасно.
— Всё в порядке, любимая, — прошептал я ей в ответ. — Просто тяжелый день.
Каэлла отстранилась от меня и посмотрела мне в глаза.
— Ты не должен держать всё в себе, — сказала она. — Я всегда буду рядом.
Я кивнул, не зная, что ответить. Я не мог рассказать ей о своих проблемах, о своей войне. Но я также не мог скрывать от неё свои чувства.
Я крепче обнял её и прошептал: «Спасибо, что ты у меня есть».
***
Я сидел на конференции, словно запертый в клетке из блестящего стекла и металла. Вокруг меня шумел город, а в комнате стоял ровный шум кондиционера, словно пытавшегося скрыть от меня правду. На большом экране мелькали слайды презентации, но я не видел их содержимого. Мой взгляд был устремлен в пустоту, а мысли крутились вокруг того самого инцидента.
Я стоял перед командой, словно гладиатор на арене, готовый вступить в схватку. В моих глазах читались не только отчаяние, но и гнев, и решимость.
— Я не могу молчать о том, что произошло, — начал я твёрдым и уверенным голосом. — Эти деньги не просто исчезли, они были украдены!
Я рассказывал им о тех «минус двухстах шестидесяти тысячах долларов», о которых узнал в результате своего расследования, о нечестных методах, о сговоре, о предательстве.
— Я не могу поверить, что это правда, — прошептал один из сотрудников, словно в шоке.
— И я не хотел в это верить, — ответил я. — Но доказательства говорят сами за себя.
Я видел, как финансовый директор, сидевший передо мной, сжимал кулаки, как побледнело его лицо, как он пытался отвести взгляд. «Я знал, что он причастен к этой истории, что он был одним из тех, кто молчал о краже», — пронеслось у меня в голове.
— Я хочу знать правду, — сказал я уверенно, обращаясь к финансовому директору. — Где эти деньги?
Финансовый менеджер молча смотрел в пол. — Я... я не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал он.
— Не лги мне, — сказал я, и в моем голосе прозвучала сталь. — Я знаю, что ты причастен к этому. И тебе лучше сказать правду, пока не стало слишком поздно.
В комнате воцарилась тишина. Все взгляды были устремлены на финансового менеджера, который, казалось, потерял дар речи. Я же стоял перед ними, и в моих глазах горел огонь правды и справедливости.
— Это неправда! — вдруг выкрикнул финансовый менеджер, словно пытаясь отмахнуться от неудобной правды. Его голос звучал хрипло и неуверенно, а взгляд бегал по комнате в поисках поддержки, но натыкался лишь на холодные и недоверчивые взгляды.
Он покраснел так, словно на его щеках расцвели ярко-красные розы. Его руки дрожали, и он нервно сжимал кулаки, словно пытаясь удержать свою ложь.
— Я не понимаю, о чём вы говорите, — пробормотал он, стараясь говорить спокойно, но дрожащие губы выдавали его с головой.
— Миша, хватит! — прошипел я, словно змея, готовая броситься на жертву. Мой голос был холодным и жёстким, как лёд, и в нём звучала угроза. — Ты же знаешь, я ненавижу, когда мне лгут! — добавил я, и в моем голосе звучала не только злость, но и боль, боль от того, что человек, которому я доверял, предал меня.
Я сжал кулаки, и костяшки моих пальцев побелели от напряжения. Я чувствовал, как кровь стучит в висках, как от злости у меня потемнело в глазах. Я не хотел верить, что он способен на такое, но доказательства были убедительными.
— Но я не лгу, Габриэль Андреевич, — прошептал Миша, словно пытаясь убедить себя в собственных словах. Он отвел взгляд, не в силах встретиться с моим гневным взглядом. Его руки дрожали, и он нервно поглаживал подбородок, словно пытаясь успокоить себя, но в его глазах я видел панику, и она лишь подтвердила мои подозрения.
Он пытался говорить спокойно, но в его голосе слышалась тревога, словно он играл в театре, но его роль была слишком убедительной.
— Вот и всё! — рявкнул я, и мой голос эхом разнесся по комнате, отражаясь от холодных стен. — Ты уволен!
Я встал из-за стола, и мой взгляд устремился на Мишу, словно желая прожечь в нём дыру. Я чувствовал не только гнев, но и предательство, и боль.
— Убирайся, — прошипел я сквозь зубы, и в моем голосе звучала не только злость, но и отчаяние. Я был готов на все, чтобы защитить свою команду, свою репутацию, свою правду.
Я видел, как Миша побледнел, как расширились его глаза от ужаса. Он пытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он словно окаменел, не в силах пошевелиться.
И в этот момент я понял, что он не только предал меня, он предал самого себя, он предал свою честь. В моих глазах он пал, он стал ничтожеством, которое не заслуживало ни уважения, ни жалости.
— Уходи, — сказал я ему холодным голосом, словно отправляя его в преисподнюю. — И не смей появляться здесь снова.
***
— Это был полный пиздец! — прорычал Савелий, его темные волосы падали на лоб, словно тёмная тень, а ярко-золотистые глаза сверкали не только от кофе, но и от нескрываемого удивления. Он потягивал кофе, держа чашку с изяществом бывалого командира, и проницательно смотрел на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. — Как ты, мать твою, догадался?
— Сава, всё просто, — ответил я, и в моем голосе звучала не только усталость, но и гордость за собственную проницательность. — Когда я просматривал все документы, я заметил один документ, просмотрев все детали из бумаг, я понял, что наш финансовый директор — крыса, и он потихоньку крадет наши деньги.
— Габ, ты идеальный директор! — рассмеялся Савелий, и его смех был ярким, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи. Он поставил чашку на стол и хлопнул меня по плечу, словно выражая своё восхищение. — Ты не только умный, но и честный, а это самое главное качество для настоящего руководителя.
— Не знаю, — ответил я, и в моем голосе слышалась не только усталость, но и легкая грусть. — Я не хотел быть идеальным директором. Я просто хотел быть честным.
Я окинул взглядом ресторан, словно сканируя его целиком, проверяя каждую деталь, каждое лицо. И в этот момент мой взгляд упал на нее. Алину.
Она сидела у барной стойки, словно запертая в клетке из блестящего дерева и зеркал. Её волосы, светлые, как солнечный луч, падали на плечи. Её глаза, яркие и живые, словно искры, бегали по комнате в поисках кого-то, кого-то знакомого, кого-то, кто мог бы облегчить её боль.
— Блять , опять Алина, — прошептал я себе под нос. Я чувствовал усталость, раздражение, отчаяние.
Она была словно призрак, преследовавший меня по пятам. Она не отставала от меня, она не давала мне забыть о своём существовании.
— Она скоро сойдёт с ума, — подумал я, и в моей голове прозвучала ещё одна мысль: «И я тоже».
— Это пиздец, — прошептал я в пустоту.
Она заметила меня, её глаза, яркие и живые, словно искры, встретились с моими, и в них я увидел не только радость, но и боль, и страдание. Она встала из-за барной стойки, и ее светлые волосы, словно солнечные лучи, рассыпались по спине. Она шла спокойно, в её походке не было ни дрожи, ни неуверенности, только целеустремленность.
Она подошла к нашему столику, и я увидел, как она остановилась перед нами.
— Привет, мальчики, как вы тут? — спросила она
— Эм, хорошо, Алина, — сказал Сава, и в его голосе слышалась неловкость, словно он не знал, что сказать, как себя вести.
— Как дела, Габри? — Девушка подошла ко мне сзади и положила руки мне на плечи . — Я присяду, да, Габри?
Сука , она дура ?
— Нет, мы уходим, — сказал я, и мой голос звучал твёрдо и уверенно, словно я хотел оттолкнуть от себя ее нежность, ее присутствие. Я чувствовал, как напряглись мои мышцы, словно готовые к бою, я был готов уйти, готов сбежать.
— Прощай, — добавил я, и мой взгляд устремился на Савелия, словно говоря ему: «Пошли, уходим отсюда».