Сорт предательства
Я открываю знакомые названия. «Оптимизация гуманитарных квот». «Приоритеты устойчивого развития». «Координация с НПО». Профессионально, коротко. За каждым - таблицы, графики, аккуратные выводы в конце документа.
На языке бюрократии это называлось помощью. В реальности это оборачивалось лагерями беженцев без будущего, где выживание было единственной целью, а достоинство - недостижимой роскошью.
Я смотрю на строки проектов, и мне мерещится, будто они кричат.
- Мне нужен центральный архив, - заявляю я твердо, но пальцы над клавиатурой скованно замирают. - Там лежат все мои работы для ООН.
«И ты хочешь... что? Попросить прощения, прикрепив записку? Ты рискуешь попасться...»
Сквозь связь прорывается воспоминание - внезапное, нежеланное. Локи пытается заслонить его от меня. Но я уже вижу: стеклянная камера ЩИТа - огромная банка для опасного насекомого.
Тогда - острый привкус унижения и ледяное торжество обмана, сработавшего идеально. Теперь - только горечь. Торжество выцвело, потому что обманутым был брат. Через связь доносится это сожаление - бесплодное, застывшее. История, которую нельзя переписать.
Передо мной на экране - история, которую изменить еще можно.
- Нет, - собравшись с силами, я продолжаю печатать. - Я хочу написать последнюю главу. Ту, где эти проекты никогда не были реализованы.
При словах о последней главе я чувствую его колебание. Мысленную вспышку: «Танос. Тиамут. Вот где настоящая угроза. А это... мелочь. Отвлечение». Он внутренне сжимается.
Но я не могу не настаивать.
- Я знаю их систему. Они ленивы. Скомпрометированный проект не пересмотрят - его передадут другому управленцу. Будто горячую картошку. Я могу сделать так, чтобы эту картошку больше никто не захотел брать в руки... Мне только надо попасть на геликарриер.
«Это безумие. Рисковать из-за чувства вины!» - его слова скептичны.
Но в эмоциях - другое. Резкое, почти яростное одобрение - сделать это. Стереть их. Уничтожить все, что тянет вниз.
Через связь меня накрывает эхом другого воспоминания. Холод чужих пальцев на виске. Привкус железа на языке. Тень, застилающая свет, разум, волю... Я дергаюсь, будто меня ударили.
Это не то, чем Локи когда-либо делился. Его несогласие - лишь тонкая корка на кипящей ярости от этого воспоминания. Я ощущаю, как он с силой выдыхает.
«Что же... Покажи мне саботаж из благих намерений. Ты уверена, что хочешь просто оставить комментарий? - в его ментальном тоне появляется опасная игривость. - Мы могли бы устроить небольшой пожар. Очень терапевтично».
Губы дергаются в улыбке - меня не удивляет его предложение.
- Пожар привлечет внимание, - я отвечаю спокойно. - А тихая, бюрократическая смерть проекта... она окончательна.
Мои мысли тут же упираются в следующее препятствие. Не в план, а в образ. В горле пересыхает. Мной тоже управляет память - за словом «геликарриер» уже тащится шлейф ассоциаций.
Воздушная крепость всегда была чем-то угрожающе парящим сверху. И та, другая... я помню гул ее падения. Нарастающий вой, такой низкий, что чувствуешь не ушами, а грудной клеткой. Содрогание стен. Пыль сыплется с потолка...
Я моргаю, возвращаюсь в реальность. Спина вся холодная. Сейчас нельзя об этом. Сейчас нужно думать о проникновении, а не о падении. О том геликарриере, что все еще в воздухе. Только о нем.
- Там есть пси-блокировка, - говорю я, откидываясь на спинку стула. Не думаю отступать, просто озвучиваю факт. Уже жду его «слишком рискованно». Мысленно подбираю аргументы.
Наступает пауза. Потом звучат его слова - тихие, без сомнения, без оговорок:
«Ты справишься и без меня».
Слова падают куда-то вглубь - в то самое место, где годами зияла пустота. И заполняют ее. Не до краев - но достаточно, чтобы дыхание выровнялось, а плечи сами собой расправились.
Да. Я справлюсь.
Я всегда знала это. Но как же по-другому звучит, когда кто-то верит не в твою полезность, а в тебя. Когда вера - не абстракция, не свет из чужого окна, а живое тепло...
Кнопка выключения компьютера податливо щелкает. Я встаю и иду, не оглядываясь на призраков прошлого в коридорах. Миную кафетерий, вывеску. Спускаюсь в гараж, замираю между колоннами. Где-то вдали хлопает дверь машины, шаги стихают.
И когда воцаряется тишина, воздух передо мной начинает мерцать. Пространство с хрустом рвется, у моих ног раскрывается портал, точно по моему желанию. «Оказывается, мы и так можем», - эта мысль греет изнутри, но я тут же гашу ее.
Все восторги потом. Сначала - работа.
Я делаю шаг, и вспышка телепорта проглатывает меня. Тело на мгновение теряет вес, волосы на затылке встают дыбом. Это похоже на погружение в иное пространство. Иной свет, иной звук и немного иное давление. Я вдыхаю разреженный воздух. Секунда - и пол под ногами снова твердый, но другой. Металл вместо бетона.
Первое, что я ищу, оказавшись в стальной утробе, еще даже не открыв глаза - это наша связь. Пресловутая пси-блокировка, на которую ЩИТ потратил миллионы долларов... не работает! Спасибо Камню бесконечности, я чувствую пульсацию мыслей Локи, слышу биение второго сердца.
Не то, чтобы я беспокоилась. Никаких причин испытывать облегчение...
Передо мной - «слепой» коридор. Без иллюминаторов, без глаз камер. Слабое освещение ложится пятнами теней по стенам. Память подкидывает похожую картину: темный коридор в подземном дата-центре. Тогда впереди была его спина - ориентир, точка опоры. Сейчас - лишь пустой тоннель.
Я предпочла бы снова видеть перед собой его спину.
Но вот что странно - мое желание через связь не находит отклика. Вместо этого слышно тихое, фоновое эхо - напряжение, тревожное ожидание. Его мысли сейчас не со мной, они в прошлом, что это место для него хранит.
- Ты уже бывал здесь, верно? - уточняю я шепотом.
Ответ приходит мгновенно, окрашенный чистым, почти комическим изумлением:
«А ты... нет?»
- Не дослужилась до таких высот. Не так долго была в ЩИТе, - бросаю я. И предчувствуя вопрос, тут же добавляю: - А взломами с проникновением не увлекалась.
Немая пауза. Затем - взрыв негодования. Будто я заявила, что никогда не дышала. Или не залезала в оружейный зал музея среди ночи.
«Мы впервые встретились во время взлома. Твоего взлома! Или ты провела это по бухгалтерии как «культурный визит»?»
Шутка врезается в тревогу, как нож в масло. Теплая, насмешливая, совершенно неуместная сейчас. И оттого бесценная.
Давясь смешком, я начинаю двигаться вперед. Поворот. Пропускной пункт. Ресепшн. Чередование грубых решеток и закутков с мягкими стульями. Я прохожу мимо агентов. Киваю. Сердце колотится где-то у горла, но иллюзия держится.
Металл под ногами гудит - в глубине корпуса турбины. Сбоку открывается командный центр - пространство с множеством голосов и мерцанием мониторов. Взгляд сам перебегает на экраны, ловя обрывки информации.
Кто-то движется на периферии зрения. Оторвавшись от экранов, я натыкаюсь взглядом на человека прямо перед собой. И замираю. Знакомое лицо. Это Филипп Коулсон.
Он уже смотрит на меня.
Настроение Локи меняется мгновенно. Сквозь связь прошибает эмоцией: испуг. Внимание сужается в тоннель, отсекая все, кроме этого лица. И в этот миг я вижу воспоминание: этот человек, жезл в его собственной руке, удар, пронзающий легкое.
Локи пытается закрыть память, задавить ее. Но я уже почувствовала волну невысказанного стыда. Тот удар кажется ему постыдным - не выбором, а истерикой марионетки, дергавшейся на нитях.
Его отвращение к самому себе настолько сильно, что на миг заглушает все. Но уже в следующий миг он собирается, с усилием. Его присутствие в связи становится плотным, решительным. Упирается в меня, в мою маскировку. Он словно говорит: «Я здесь. Со мной все в порядке. Ты - важнее».
- Агент! Вы... вернулись? - Коулсон произносит это так тихо, что еле слышно. - Директор разыскивает вас. Говорит, вы... ну, вы знаете.
В ушах шумит. Я изо всех сил пытаюсь вести себя естественно:
- О чем вы, сэр? Это какая-то ошибка...
- Не надо, - он прерывает, доставая телефон. На экране - фото моей старой команды. - Вы всегда поправляли линию волос, когда нервничали. И сейчас сделали это. Хотя теперь они длинные. Какая-то маскировка?
Его взгляд мягкий, почти извиняющийся. Мои пальцы, смахнувшие невидимую прядь, застывают в воздухе. Похоже, Локи не был единственным, кто когда-либо относился ко мне с вниманием.
- Я здесь не чтобы вредить, Филипп, - имя срывается само. Впервые в жизни я называю супервайзера не по чину. - Мне нужен архив с моими проектами. Они... чудовищны. Их нужно исправить.
Наступает пауза, в которой Коулсон что-то молча взвешивает. Как много он знает о моей работе? Что о ней думает? Его мысли я прочитать не могу.
Наконец, он вздыхает, оглядываясь:
- Фьюри объявил вас предателем. Если вас поймают... - в его руке карта доступа. - Отсек 47B. У вас есть время до пересмены. Потом поднимется тревоге.
- Почему вы верите мне?
- Потому что вы попросили помощи, а не прощения, - он улыбается. - И потому что Локи... он сводит вас с ума, да?
Я замираю. Что на это ответить? В его тоне - не укор или обвинение, а что-то отеческое. Он колеблется еще мгновение - и пропускает меня.
«Спасибо» - говорю я про себя, будто Коулсон способен прочесть мои мысли.
В мыслях Локи - растерянность. Жар в солнечном сплетении, непривычный, почти болезненный. Он готовился к проклятиям, к ненависти. А получил... что-то, чему нет названия в его словаре обид. Тепло, которое жжет куда сильнее, чем любое презрение.
Путь к архиву короток. Скоростной лифт, стремительное падение вниз, от которого желудок подпрыгивает. Все двери по пути легко поддаются карте доступа - Коулсона повысили после госпиталя.
Архив выглядит маниакально систематизированным. Ряды стеллажей в темноте. Свет загорается, когда я прохожу мимо. Бумаги находятся быстро, осталось их подменить.
Снова ждет работа за компьютером. Рутинное стояние у принтера, пока машина выплевывает страницы.
Я начинаю печатать. Не просто удаляю - вношу правки. В раздел «Риски» включаю фатальные просчеты. К чертежам прикрепляю «незамеченные» отчеты о катастрофах на испытаниях. И подправляю названия, чтобы отразить суть.
«Проект 3958347: Перенаселенный кластер».
«Инициатива 23497: Продовольственная зависимость».
Я не просто хороню проекты, а ставлю на них цифровую плиту с предупреждением, которое будет трудно проигнорировать.
Последний файл сохраняется, и я откидываюсь на спинку стула.
- Думала, это будет похоже на предательство, - голос звучит глухо в пустом архиве. - А чувствуется... апатия.
«Только что ты совершила куда большее предательство, чем уход со мной. Ты предала предназначение, которое для тебя выбрали. Это самый сладкий грех из всех. Поздравляю, - его голос серьезный и тихий. - Улыбнись».
Но улыбка не складывается. Гаснет на слове «грех». Вместо нее - вспышка памяти. Моей. О Нью-Мексико.
Жезл в моей руке, Камень пульсирует. Его лицо, искаженное болью. Я заставляю его подчиниться, чувствую сопротивление его воли - и давлю, пока не ломается...
Свет моргает - автоматическая лампа над стеллажом гаснет - я слишком долго стою неподвижно.
Темнота наступает резко, застает врасплох.
«Ты думаешь, я таю обиду за... спасение?» - его голос слишком ровный, слишком спокойный. Эта нарочитая бесцветность заставляет меня нервничать.
- За то, что стала частью самого плохого в твоей жизни.
Мой голос прерывается, я не в силах выдавить запоздавшие извинения.
«Та боль была... неприятной, - признает он, подбирая слова, будто раскладывая их по весам. - Но обида? Нет. Гнев рождается из веры в несправедливость. А твое решение...»
Он замолкает. Пауза тянется.
«Возвращайся, - звучит наконец его мысль. - Сейчас».
И в тот же момент меня выдергивает из архива. Портал распахивается под ногами раньше, чем я успеваю сделать шаг. Сталь пола исчезает, пространство теряет твердость.
Секунда головокружения - и я уже в спальне особняка. Воздух прохладный, пахнет старым деревом и чем-то еще... его присутствием.
Окна окрашены закатным светом - оказывается, прошел целый день. Локи в шаге от меня. Стоит вполоборота, совсем близко.
Он поворачивается - и без слов, неожиданно обнимает.
Руки смыкаются у меня за спиной, подбородок касается моей макушки. Я чувствую реальность его тела - напряжение мышц, ритм дыхания. Вес, который не давит, а приземляет. Возвращает.
Мое сердце, замершее на мгновение, заходится от отчаянной благодарности. Мы стоим так, кажется, целую вечность, пока во мне не утихает дрожь, а в нем - последняя волна того напряжения, что вызвал мой поход на геликарриер.
Затем он медленно отстраняется. Руки скользят с моих плеч.
- Я хочу показать тебе все, - его взгляд пронзительный. - Даже... - он вдруг спотыкается, губы искривляются в безрадостной усмешке. - То, что действительно сломило мою волю. Не для того, чтобы вызвать жалость. А чтобы ты поняла: твоей вины нет.