Глава 7
Просыпаюсь от звуков, будто мой телефон внезапно стал барабанщиком на фестивале тяжёлого рока — где барабаны из кастрюль, а дирижёр в панике.
Писк, вибрация, вспышки — настоящий апокалипсис, который создал Apple. Жаль, не с возможностью «отложить ещё на десять минут».
— Господи, ну дайте поспать, пожалуйста... — простонала я, утопая лицом в наволочку цвета шампанского.
Ткань скользкая, шелковая, вышитая золотыми нитками — мои инициалы переливаются при свете утреннего солнца. Эту наволочку мне подарила бабушка на восемнадцатилетие — женщина с манерами английской королевы и страстью к монограммам.
Она даже шапочку для душа мне когда-то вышила с надписью «Николь». По сей день хожу в душ в ней, как будто это моя корона.
До начала учёбы — две недели.
Всего две.
А потом — будильники на рассвете, идеальные локоны, сделанные наспех, выживательная миссия без любимого завтрака и доцент Миронов с вечной фразой: «Вас вообще сюда кто звал учиться?»
Пыхтя, как капризная кофемашина в бутик-отеле, я шарю рукой по прикроватной тумбочке, заваленной книгами, флаконами, пудрой, журналами, зарядками, камерой и ещё одним кремом, подаренный брендом.
Наконец нащупываю айфон — мой верный спутник, увешанный меховым брелоком в форме чухуахуа.
Да, это глупо.
Да, я его обожаю.
Пальцы едва попадают в нужные цифры кода.
Первая попытка — мимо.
Вторая — айфон вибрирует.
Ещё одна — и он заблокируется.
Нужно срочно показать своё лицо, но камера, как и я, не в восторге от раннего утра.
Половина моего лба и ресницы — неубедительно для моего телефона.
Открываю один глаз... второй... моргаю... и вдруг — БАМ!
Я подскакиваю, как будто простыни внезапно превратились в репейник от кутюр.
На меня подписались... больше трёхсот тысяч человек?!
За ночь?!
Нет, стоп.
Подождите.
Моргнула.
Протёрла глаз.
Посмотрела другой.
Это не баг. Это не глюк. Это не сон.
Это — реальность.
Лайки сыплются, как конфетти. Комментариев столько, что я чувствую себя как на премьере голливудского фильма, где играю главную роль.
И среди всего этого шума...
"Ты новая девушка Фредди?"
Так вот оно что. Я захожу на его страницу.
Пятнадцать. Миллионов. Подписчиков. Он дружит с гонщиком Формулы-1, тем самым, который выиграл титул чемпиона.
А я?
Мой максимум о гонках — это разговор про скорость, а именно, спор с Сергеем Павловичем, нашим водителем, о том, можно ли ехать по МКАДу 80, если я "чувствую, что так безопаснее".
Я гляжу в экран.
Молча.
Левицкий, готовься.
Этот год будет моим.
Твоя новая "натуральная девушка" не вытянула твою статистику выше миллиона подписчиков.
А у меня — триста тысяч новых людей за ночь, тысячи лайков, и волна комментариев "ого, это она?!"
Один ноль.
В мою пользу.
А учебный год даже ещё не начался. Просто представьте, что будет к зимней сессии...
Конечно же, я не теряюсь.
Пишу Фредди:
"Это было неожиданно, но мне очень приятно. Спасибо, что продвинул меня."
Он отвечает почти сразу.
Не как типичный "извини, пропал, был занят трое суток" парень.
"Я ничего особенного не делал, красавица. Но ты же говорила, что хочешь развивать блог. Вот, решил помочь. Кирилл приглашает показать мне свою... дачу? До сих пор не понимаю, что значит это слово. Его девушка будет тоже. Может, хочешь с нами?"
Я замираю. Надеюсь, что он предлагает по-дружески, а не как свидание.
Пальцы бегают по экрану.
"Мне надо подумать."
В голове — миллион мыслей.
Но первое, что приходит: надо обсудить с родителями.
Я вскакиваю, натягиваю пушистые тапочки в виде зайчиков — те, что подарила Эля на новый год. У них ушки, глазки и даже маленький бантик.
Прыгаю по комнате, как будто выиграла в лотерею.
У меня теперь восемьсот тысяч подписчиков.
Значит, работы Люды увидит весь мир.
Срочно хватаю телефон, редактирую фото, заливаю новое (конечно, первое — с Фредди), отмечаю аккаунт Люды и пишу благодарность:
"Этот топ — лучшее, что я когда-либо надевала. Спасибо!"
В восторге и лёгком безумии мчусь вниз по нашей беломраморной лестнице — она сверкает в лучах утреннего солнца.
Лестница из настоящего итальянского мрамора, папа привозил из Тосканы, как будто покупал виноград, а не тонны камня.
На стенах — портреты русских деятелей: Пушкин, Чехов, Менделеев... и папа.
Да-да, его добавили после интервью для Forbes.
Там его называли одним из лучших бизнесменом нашего времени. Он был в восторге. А мама сказала: "Душа — это хорошо, но без глаженного костюма ты всё равно не пойдёшь."
На потолке — люстра, как инопланетный корабль, усыпанный бриллиантами.
Каждый подвес — история.
Один был на выставке в Лувре.
А другой — свалился на стол во время одной из папиных бизнес-вечеринок. Никто не пострадал, кроме репутации гостя, который как раз тогда пытался продать свой неудачный торговый комплекс. Больше он не приходил.
Прохожу мимо рояля — чёрного, лакированного. У него — идеальный блеск, потому что Екатерина Ивановна — хранительница блеска, порядка и тишины в доме — как ФСБ, только с тряпкой.
Она вытирает пыль с рояля так сосредоточенно, будто участвует в чемпионате мира по протирке дорогих поверхностей.
— Доброе утро, Николь Дмитриевна. Что-то случилось? — спрашивает она с ноткой тревоги, словно уловила приближение тревоги.
— Доброе, Екатерина Ивановна. Всё хорошо. Я ищу родителей.
— Они в столовой. Завтракают. Хотите, чтобы накрыли и для вас?
— Да-да, спасибо! — киваю, почти скользя по мрамору, как фигуристка с бриллиантовым рейтингом.
Пол подо мной — мраморный, с инкрустацией золотом. Мама как-то сказала:
"Кто-то в детстве ел песок, а ты — по нему ходишь. Но это не просто песок, это 24 карата, солнышко."
Открываю двери столовой. Белые, резные, с инкрустацией редкого дерева и тонкой позолотой. Скорее портал в Нурмбергский дворец, чем в наш дом.
Внутри — свет, панорамные окна, которые открывают вид на цветы, выращенные в нашем саду.
Родители сидят друг напротив друга за массивным столом из снежного мрамора. Между ними — десять букетов роз, которые собрали наши горничные.
Сегодня у них, судя по атмосфере, утренний романтический ужин только для двоих. Ведь, когда происходят официальные встречи, то папа сидит на одном краю стола, а мама на другом.
Они разговаривают, смеются, поглощены друг другом, словно сцена из фильма "Богатые тоже любят".
Я стою на пороге. Вдыхаю аромат кофе, цветов и вкусной еды.
И с той важностью, с которой произносят только самые судьбоносные реплики, объявляю:
— Мама! Папа!
Родители одновременно поворачивают головы в мою сторону, как по команде, будто хореография — их вторая натура.
Мама приподнимает изящную бровь, взгляд полный тревоги, в голосе — тёплая забота, смешанная с внезапным испугом:
— Ласточка наша, что такое? — произносит она, пристально всматриваясь в моё лицо, будто ищет в нём скрытые знаки бедствия, тревоги или... не дай бог, признаки болезни.
Папа, со всей аристократической строгостью, медленно откладывает в сторону блестящий нож с гравировкой и вилку, и с лёгким вздохом качает головой:
— Николь Дмитриевна Полякова, нельзя так врываться, когда люди завтракают, — говорит он, тоном, будто преподаёт этикет в частной школе для монархических особей.
Я подхожу к креслу из белой кожи с вышивкой ручной работы и плюхаюсь рядом с мамой. Она ободряюще кладёт ладонь на мою руку, но папа сужает глаза — у него этот взгляд "директорский", от которого даже наш лабрадор однажды перестал лаять.
— Николь, что происходит? — строго спрашивает он, будто я на допросе.
Я мгновенно разворачиваю телефон и показываю экран:
— У меня восемьсот тысяч подписчиков! — говорю, с азартом, как будто сейчас разыгрываю главный приз шоу "Кто хочет стать миллионером", — Смотрите!
Мама берёт мой айфон двумя руками, как будто это антикварная ваза из Музея Ватикана, и, глядя на экран, восклицает с таким искренним восторгом, будто я объявила, что поступила в Оксфорд:
— Ты молодец, ласточка! Так держать!
Своими ухоженными пальцами с перламутровым маникюром она передаёт телефон папе. Он подносит его ближе, щурится и, чуть приподняв темную бровь, изрекает с уверенностью:
— Умница. Но разве у тебя было не пятьсот тысяч подписчиков? Или я что-то путаю?
— Дорогой, у тебя всегда была отличная память на цифры, — говорит мама, лукаво улыбаясь и поправляя свою безупречно уложенную короткую стрижку. Кончики волос взлетают вверх, — стиль "парижское утро в спа-салоне".
— На вечеринке, я познакомилась с каким-то диджеем... американским, или английским, не помню. У него был акцент, но не слишком вызывающий...
В этот момент к нам бесшумно подходит Кира — наша горничная с походкой балерины и лицом, которое всегда как будто говорит: «Я всё замечаю».
Она аккуратно кладёт передо мной безупречно сложенную салфетку, ставит хрустальную тарелку, серебряные столовые приборы и изящный стакан.
— Спасибо, Кира, вы как всегда совершенны, — хором благодарим мы, как настоящие аристократы на приёме у королевы.
Женщина кивает и удаляется, а ей на смену приходит Марта — её юная протеже и одновременно звезда нашей кухни.
Она выкатывает на тележке завтрак, от которого у меня начинают течь слюнки:
яичница с трюфелем, овсяная каша с бананом и мёдом в фарфоровой пиале, тосты с авокадо, прошутто и брусничным соусом, круассаны, которые, возможно, прямиком из Парижа — и это ещё не всё.
А потом — напитки: свежевыжатый сок из мандаринов и персиков, кофе в тонкой чашке с золотым ободком, и вода, конечно, бутилированная, с альпийских склонов.
Я вдыхаю аромат, и желудок издаёт недовольный звук, достойный мюзикла.
— Так... на чём я остановилась? — спрашиваю, уже поднося ложку к каше.
— Доченька, ты что-то говорила про... диджея? — уточняет папа, наливая мне воду в стакан с таким пафосом, словно вручает бокал победителю Олимпиады.
Мама тем временем ловко берёт сервировочную ложку, накладывает мне ещё каши и по-хозяйски, а после украшает её тонкими ломтиками банана и лёгкой щепоткой корицы, будто завершает кулинарное произведение.
— Фредди Нокс. Он, кстати, оказался очень вежливым. И мы с ним... немного потанцевали, — стараюсь сказать это нейтральным тоном, но папин взгляд становится мгновенно тяжёлым, как свинец.
Таким взглядом можно плавить металл и дисциплинировать целую армию.
— Пап, ну не переживай. Я всё сделала, как ты учил. Границы очертила сразу. Он даже руку сначала не знал, куда деть, , — говорю я, стараясь добавить в голос немного легкости.
— Какой воспитанный молодой человек, — мечтательно говорит мама, поднося чашку кофе к накрашенным губам.
В ней всё идеально — от лака на ногтях до изогнутой брови.
— Мам, так уже никто не говорит! Он парень, а не кандидат в академики. Тебе всего лишь сорок два, а не шестьдесят два. — смеюсь я, пробуя кашу. Тёплая, чуть сладкая, с ореховой нотой — она, как всегда, идеальна.
— Юная леди, я напоминаю, что твоя мама просила не озвучивать её возраст, особенно утром. — вмешивается папа, отрезая аккуратный квадратик от яичницы и ловко отправляя его в рот.
— Ладно, ладно. Просто... Кирилл пригласил Фредди на свою "дачу".
Слово дача я произношу с особым акцентом. Потому что это вовсе не обычная дача, а настоящая загородная вилла с вертолётной площадкой, винным погребом и парком, который спокойно мог бы вместить оперу под открытым небом.
— Фредди зовёт меня с ними. Там ещё будет Эля. — договариваю, слегка понижая голос и уставившись в свою кашу, как будто она может дать совет.
Папа внимательно смотрит на меня. Наши глаза — одинаковые: сине-зелёные, как вода в утренней лагуне. И я чувствую, что он ловит каждое слово. Каждое движение. Не из недоверия — из любви. Из внутренней потребности защищать.
— Кирилл — это ведь тот самый Кирилл? Друг твоего Левицкого? — произносит он фамилию парня так, будто говорит не о студенте, а о старом враге, с которым вел дипломатические игры с шахматами последние десять лет.
Я медленно киваю, делая глоток сока.
— Да, пап. Кирилл Акимов. Новый парень Эли, — говорю, стараясь не встречаться с ним взглядом.
Опускаю глаза в кружку, где сок играет на стенках хрусталя, как солнечный зайчик, — и чувствую, как между нами с отцом повисает невидимая нить молчаливого разговора.
Мне двадцать один. Я взрослая. Учусь в лучшем вузе страны, говорю на трёх языках, принимаю решения, которые влияют на мою жизнь.
Но здесь, в этой столовой, за этим массивным дубовым столом, я всё ещё — любимая дочь. И в нашей семье тайн не бывает. Даже если порой очень хочется, чтобы они были. Мы слишком близки. Почти до боли.
Родители знают всё.
Знают, как Левицкий, с его вечной ухмылкой и напускной харизмой, отравлял мне жизнь.
Папа, как истинный стратег, в первые месяцы моей учебы на первом курсе, когда я пришла домой со слезами, был готов буквально «уничтожить» этого мальчишку.
Не словами.
Действиями.
Тогда он прошёлся по нашему дому, как буря, и с абсолютно ледяным спокойствием произнёс:
— Если он продолжит, я перекрою кислород всей его семье. Под ноль.
Слово «семья» в устах папы звучало не как социальная единица, а как группа влияния. Он мог бы сделать это.
Но мама — наш внутренний компас — мягко коснулась его руки, сказала что-то тихо, пониженным голосом. Я не расслышала.
Но папино лицо сразу изменилось — как будто внутри его механизмов щёлкнуло что-то важное. Он не отступил. Мой родитель перестроился. Пошёл другим путём. Тактически верным.
С тех пор он начал учить меня. Не как дочь, а как женщину. Держать дистанцию, видеть суть, быть выше.
И это сработало.
Я научилась. Научилась игнорировать Левицкого, не тратя на него даже взгляда.
И становилась лучше. Увереннее. Сильнее.
Мама всегда слушала мои рассказы об этом псевдовраге с лёгкой улыбкой. Иногда хохотала. Её смех — тёплый, как плед из кашемира. Помню, на втором курсе, за поздним ужином, она вдруг спросила, наклоняя голову, будто случайно:
— А тебе не кажется, что он тебе просто нравится?
Я тогда рассмеялась — искренне, до боли. Папа же только хмыкнул и, глядя прямо мне в глаза, тихо и веско произнёс:
— Таких «парней» рядом держать нельзя, Николь. У них ветер в голове, ни к чему не стремятся, зарабатывать не умеют, говорят красиво — а делают ничего. Мажоры. Безответственные. Бесхребетные. Мальчишки.
И это было не осуждение. Это был диагноз. Итог анализа.
— У Эли новый парень? — вдруг говорит мама, отвлекая меня от воспоминаний.
Она поворачивает ко мне голову и с удовольствием доедает круассан с лимонной начинкой. Её профиль — словно из итальянской гравюры.
Тонкий нос, выразительные тёмные глаза, высокая скула. Ей всего сорок два, но она выглядит максимум на тридцать пять. Фигура у неё — безупречная. Ни грамма лишнего. Ходит на йогу всего два раза в неделю, ест, что хочет, и при этом — изящная, лёгкая, уверенная.
Мне досталось её телосложение: стройная талия, изящная грудь, длинные ноги. Я понимаю, что красивой быть — это тоже своего рода ответственность. И мама с юности передала мне это правило — быть ухоженной не ради мужчин, а ради внутреннего достоинства.
— Я знаю отца этого мальчика, — вдруг говорит папа, откидываясь в кресле и устремляя взгляд куда-то в сторону, в свои размышления. Он не бросает слов на ветер. — Пётр... интересный человек. Но с криминальным прошлым.
В столовой становится на мгновение тише. В этот момент даже звук кофемашины, работающей в другой комнате, кажется громким. Мы с мамой переглядываемся. Я — с легким напряжением. Она — с контролируемым спокойствием.
— Поговорю сегодня с Мишей. Надо, чтобы его дочь знала, с кем имеет дело, — папа берет свою чашку с кофе и делает медленный, вдумчивый глоток.
В его голосе нет угрозы. Только хладнокровная решимость.
Миша — наш сосед, отец Эли. И, между прочим, глава Следственного комитета. Его слово весит, как броня.
— Я думала, Элеонора не хочет постоянных отношений, — мама уверенно перекладывает листья салата с серебристой щипцовой вилки на мою тарелку, рядом кладёт бутерброд с лососем.
— Она влюблена в него, — пожимаю плечами, пытаясь не придавать голосу слишком много эмоций. Но мама всё равно это считывает.
— Надеюсь, Миша уже пробил информацию по Акимовым, — бормочет папа, вглядываясь в кофейную гущу, будто ища там ответы.
— Дима! — мама строго смотрит на него, грозно тыкая вилкой, как школьная учительница в нерадивого ученика.
Папа поворачивается к ней, его строгость мгновенно растворяется в мягкости. Он смотрит на неё с теплом, с лёгким прищуром, и в этом взгляде — вся их история: уважение, партнёрство, любовь, прожитая в балансе.
— Регина, любимая моя, я что-то не так сказал?
— Миша и Таня хорошо воспитали своих девочек. Не побуждай своего друга на глупости, — говорит она сдержанно, но с внутренней силой. Мама умеет ставить границы — тонко, но безапелляционно.
Я доедаю кашу, теперь уже немного сожалея, что она закончилась, и беру бутерброд.
— Так, дорогие мама и папа, мне ехать на дачу или нет? — говорю, пытаясь придать голосу лёгкость, но звучит это скорее, как дипломатический вопрос, поставленный на голосование совета директоров.
— Езжай, доченька. С тобой будет Эля, — говорит мама, берёт салфетку, изящно промакивает губы и смотрит на меня так, как будто уже знает, что всё будет хорошо.
— Я согласен с мамой. Но будь на связи, — добавляет папа, выпрямляясь и ставя чашку на блюдце. Его голос — не приказ, а беспокойство.
И я знаю: куда бы я ни поехала, его забота всегда будет со мной.
Дорогие читатели,
Заметила некую тишину с вашей стороны...
Ни комментариев, ни звёздочек — я начинаю волноваться: вам что-то не нравится? Или, может быть, стало скучно?
Очень ценю вашу обратную связь — она помогает понимать, в каком направлении двигаться дальше.
Расскажите, что думаете, что чувствуете, что бы хотели видеть. Мне правда важно ваше мнение.
Я здесь, чтобы слушать вас.
С любовью,
Ваша Лекси Рид