Глава 4
— Я слышала, что они всё ещё в Монако отдыхают, — щебечет Полина, вытягиваясь, как кошка на солнце, и кокетливо опуская голову на плечо Лёвы.
В её бокале — что-то неестественно синее, как будто бармен вдохновлялся молекулярной кухней. Пузыри лениво ползут по стеклу, в воздухе сладко пахнет мятой, сахаром и деньгами.
Полина выглядит идеально. Даже ресницы, кажется, колышутся по инструкции. Словно она родилась не в роддоме, а на съёмочной площадке рекламного ролика: изящно, гламурно, с нужным фильтром.
А вот Лёва...
Лёва Корнеев — другой разговор.
Он сидит напротив меня.
Ровно.
Спина прямая, плечи напряжены, будто он вот-вот встанет и начнёт давать показания.
Только не в суде, а перед Священным Орденом Левицкого.
Он смотрит.
Прямо.
В глаза.
В душу.
Как прожектор.
Как охранник в ЦУМе, уверенный, что ты хочешь украсть клатч.
Не флирт.
Не интерес.
Он как будто читает мои мысли, и по лицу у него — минус десять баллов за каждый.
Я приподнимаю бровь. Немой вопрос: что?
Он отвечает взглядом: ничего.
Ага.
Так я и поверила.
Из категории «ничего, просто я знаю, что ты кое-что скрываешь, и сейчас вытащу это на свет».
Странно это всё.
Лёва всегда был... ну, Лёвой.
Мальчик-прилипала.
Голос с задней парты.
Пиджак Левицкого.
И тут до меня доходит. Он наблюдает за мной. Выискивает. Как дрон, посланный на разведку, пока его хозяин отдыхает. Шпион 007: Мажорная миссия.
Конечно.
Они хотят поймать меня на чём-то.
На любом движении, которое можно превратить в пост, слух, шепот в курилке.
По типу: «Вы знаете, что Полякова ...».
Ну-ну.
Держитесь, мальчики.
Я теперь в курсе. И на лабутенах.
— Что ж, если нашего короля нет, — звучит голос Леси, звонко, как бокал по мрамору, — Предлагаю выпить за последний день лета!
Она встаёт.
Платье — как влитое, как кожа, как будто его на подруге заливали, а не надевали. Голос — с вызовом и тонкой надеждой, что дверь сейчас распахнётся, и на фоне света и пафоса войдёт он.
Левицкий.
(Спойлер: не придет.)
— Спасибо всем вам за это прекрасное время! — тост с оттенком драмы. И чуть-чуть с безумием.
— Ура! — отзывается Миша Смирнов, тот самый, у которого эксклюзивные часы, поднимает бокал, как будто сейчас объявит: «А теперь танец с саблями и огнём!».
Он смотрит на Лесю.
Как на рассвет в Тоскане.
Как на стабильное будущее.
Как на девушку, которую он никогда не получит.
А она, в ответ, смотрит в точку. Прямо мимо него. Потому что в её голове тоже только один мужчина.
И этот мужчина — в Монако.
Мы все встаём, чокаемся, звучит смех, хруст бокалов, чуть фальшивые и чуть пьяные крики.
Кроме Кирилла.
Друг Левицкого сидит.
Как будто встать — это унизительно.
Как будто чокаться с простыми смертными — это уже слишком массово.
— Что ж, я пошла танцевать, — говорю, ни на кого не смотря.
В голосе — свобода и вызов.
В шаге — независимость.
В движении — лёгкая демонстрация.
Ну, знаете: «Вы меня не посмеете тронуть — я делаю то, что захочу.»
— Я с тобой! — кричит Эля и хватает меня за руку. Мы идём, переплетя пальцы, как в детстве. Только теперь — вместо "чур я принцесса" у нас "чур я не стану жертвой этого вечера".
— Мы тоже! — восклицает Полина. Её синий коктейль переливается под светом ламп, будто в нём живёт фея.
Токсичная, но модная.
Леся идёт рядом — будто королева бала, у которой чуть треснуло сердце.
— И мы! — хором Маша и Вера, староста и её верный дубль. Слаженно, отрепетированно, как будто за ними камерный хор из Гнесинки.
И тут:
— Эля, я буду смотреть, — произносит Кирилл.
Тихо.
Но с таким «я», что всё в комнате слегка замедляется.
Он берёт её за руку. Целует женскую ладонь. Прямо в центр. Как будто туда надо активировать её чувства.
Господи, это не поцелуй — это трейлер к эротической драме на "Каннском кинофестивале". Он смотрит на неё, как будто в этом взгляде вся философия: и страсть, и контроль, и "запомни, кто тебя трахает".
А я смотрю на это и понимаю:
— Я сейчас вырву.
Желательно — на его белоснежные кроссовки.