Водный край
...Небесная вода не прекращалась.
А суши оставалось все меньше, и ходили по ней динозавры с длинными шеями и моршинистой серой кожей. И заунывно распевали женщины в атласных плащах и цветастых одеяниях. И длинные волосы их реяли по ветру, как знамена, а жемчуга сверкали в косах.
И древние старцы возвещали о том что пора просыпаться, ибо недолго осталось этой земле, и никто из ныне живущих не узнает, что будет после...
— Жри давай! Ратка Апокалипсович.
Сëмка подвинул ко мне толстый бутерброд с маслом, щедро посыпанный сверху копчëнной паприкой.
— Слишком пафосно, да? — я перемотал в начало заметки. — Уберу про ныне живущих и...
— Поменяй на ныне жрущих, — подсказал Сëмка.
— А на слух нормально воспринимается? Не коряво? — заволновался я.
— Будешь ты жрать или нет?!
— Это закадровый текст, он должен...
— Ничего не должен, пока не пожрëшь, — Сëмка схватил бутер и стукнул меня по челюсти большой круглой ложкой. Я послушно открыл рот.
— Охуенно вкусно! — я откусил ещё кусок и осторожно прихватил губами Сëмкины пальцы. — Новый рецепт?
— Тихо ты, пираний, — Сëмка пихнул мне остатки бутера. — Рецепт старый, масло новое, самодельное, дядьки привезли. Коза подрастëт, тоже доить буду и производить типа молокопродукты.
— Звучит как план.
Я опять полез в свои заметки.
Каким-то непостижимы образом я оказался в эпицентре того, что так сильно люблю.
Я наконец-то делал кино и учился в процессе.
Все те учебники, которые я самостоятельно читал без особой надежды, уже переведясь в новый вуз, кое-что мне всё-таки дали, выстроили фундамент, пусть шаткий и ненадëжный, но поддерживающий.
Маревский утверждал, что отсутствие образование — мой главный козырь.
Ты посмотри на этих одинаково выдрессированных выпускников киношкол, с презрением говорил он, снимают как под копирку, ни оригинальных идей, ни животрепещущих тем, метят в тренды, а в результате имеем чреду бездарностей с амбициями. Потом все эти доморощенные псевдо-таланты дружно страдают, потому что, видите ли, признания нет, закидываются горстями таблеток и просиживают в кресле психотерапевта бесчисленные часы. Между прочим, это они виноваты в том, что столько развелось шарлатанов в этой области, а доверие к психологии падает.
Я подумал, что в амбициях нет ничего плохого, но в себе их пока не обнаружил. Маревский уверял, что честолюбие во мне ещё прорастëт, но мне было не до самокопаний.
Для начала я сконцентрировался на том, чтобы натаскаться на своих первых съёмках и ничего не упустить.
Вэл откуда-то прознал, что все ассистенты Маревского сбегали, сверкая пятками, и твердил, чтобы я не позволял собой помыкать, не превращался в раба и не разменивался.
"Если че, вали от него, — твердил он. — Таких вакансий жопой жуй, пристроим тебя".
Но я не собирался увольняться.
Маревский по-прежнему засыпал меня самыми разными заданиями и не давал поблажек.
Однако удовлетворение, когда удавалось найти павильон по сходной цене, или выторговать скидку на аренду камер, или получить разрешения на съемку в НИИ, или когда агент одного из актёров сходу не отказал и внёс встречу в график на ближайший месяц, всë перекрывало. Головокружительное ощущение от того, что мы на шаг ближе к тому, чтобы запустить процесс волшебства всего этого стоило.
Иногда я выползал из офиса еле живой посреди ночи. Если Сëмка работал, я отправлялся за ним.
Однажды я приехал в шашлаоке и ещё с улицы увидел сквозь окно, как Сëмка отплясывает на барной стойке.
Длинная девица в платье с пайетками распевала про невозможное возможно, задорно встряхивая волосами.
Ещё две девчонки в коротких шортах и завязанных на груди рубашках извивались рядом с Сëмкой.
На входе я огляделся — обычно я дожидался на улице и внутрь зашёл впервые. Шашлаоке оказалось не настолько злачным заведением, как я себе нафантазировал, но и не таким приличным, как мне хотелось бы для Сëмкиной безопасности.
Хотя где безопасность, а где Сëмка?
Его принципы и установки плохо поддаются логике, но от этого я только сильнее к нему привязываюсь.
Я подмечал, как моя любовь трансформируется: заварившись, как горячий булькающий бульон, теперь она настоялась и загустела.
Когда-то я подозревал, что зациклился на Сëмке от тоски и безделья — мне свойственна гиперфиксация — но раньше еë объектом человек не становился.
Я не сразу сопоставил свой бзик с любовью, но теперь, когда я занял себя под завязку, моё чувство превратилось в часть организма: оно существовало во мне, грело и подпитывало, делало сильнее, оберегало и прикрывало.
Сëмка заметил меня, крутанулся вокруг своей оси и затанцевал по-дурному, как вихляется обычно дома перед зеркалом.
Я вообразил, что он скаканет со стойки и перелетит ко мне через весь зал, как Джессика Альба во второй части "Города грехов", когда увидела Брюса Уиллиса, и на всякий случай упëрся ногами в пол.
"Ты танцуешь лучше всех, — заметил я, когда мы шли домой. — Нет, не так. Ты танцуешь не как все, и всем до тебя далеко".
Я не знал, что помимо организационных обязанностей, Сëмка ещё и выступает, но он сказал, что выступлением это не считается, просто он может "подтанцевать", чтобы раскачать народ, или под настроение, или если играла годная музыка.
"Танцую, когда хочу. Если не хочу, не танцую," — заявил Сëмка.
"Логично", — ответил я.
"Не для всех типа".
Я задумался, можно ли зацепиться за эту фразу. Нужно ли?
О себе Сëмка рассказал мне далеко не всё, но достаточно, чтобы я научился вычленять подсказки из наших разговоров.
Он разбрасывал их, как хлебные крошки, некоторые — бросал преднамеренно, некоторые — ронял случайно.
Так бывало и год назад, но тогда я начинал беситься, давить, спрашивать в лоб и докапываться. Мне казалось, что Сëмка мне не доверяет и меня не ценит, хотя очень вероятно, что он неосознанно проверял меня на гибкость.
На одной из фотографий в Сëмкином альбоме они с матерью кружились по сцене. Снимок был плохого качества, размытый и нечëткий, но мне без труда представилось, как красивая черноволосая женщина и вертлявый мальчишка двигаются в такт неслышимой мне мелодии.
Сëмка сказал, что у его мамы тогда был сольный номер. Она выиграла в танцевальном конкурсе и прошла на международный этап, но поссорилась с директором труппы, и её уволили.
Он прибавил, что того директора она "здорово помотала", вот он и отомстил.
Я ничего не понял, и Сëмка объяснил, что его мама была кочевницей в вечном поиске любви: она боялась, что осев и привязавшись к одному месту или человеку, утратит себя.
По-моему такой подход любви противоречил, но я не стал произносить этого вслух, не желая задевать Сëмку.
"Нелогично для твоего отца?" — осторожно предположил я.
Сëмка тряхнул башкой.
"Я типа сам выбираю, когда и кого танцевать", — заявил он.
Я вспомнил, как мы танцевали в клубе с Вэлом и остальными. Означает ли это, что Сëмка выбрал меня?
Но тогда вокруг было столько людей, что и не разберëшь.
— Не выйдет с кином, станешь синоптиком, — Сëмка шагнул к окну.
На фоне испещрëнного дождевыми подтëками стекла он казался полупрозрачным, будто стеклянным, тонким и хрупким.
У Сëмки на поясе болтались несколько плюшевых брошенок, он таскал их "в противовес лабубам". Мне на ремень он тоже присобачил однорогую замызганную корову размером с ладонь.
Я навёл на него камеру.
— Моей непрошенной актёрской жизни типа ни конца, ни краю не видать, — сказал Сëмка, не оборачиваясь, но почуяв видно, что я опять его снимаю.
— Почему это "синоптик'? — запоздало уточнил я и отложил телефон.
— Твой прогноз близок к сбытию. Суши остаётся всё меньше.
Одним большим глотком я допил кофе, поставил чашку в раковину и встал за Сëмкином спиной.
— Пиздец, — оценил я масштаб бедствия. — Дойти бы до машины.
Пространство от подъезда до дороги полностью затопило. Вода плескалась у подъезда и бывшей детской площадки, с которой демонтировали недавно все аттракционы, доходила до огораживающего стройку железного забора, заливала пятачок, где тусили обычно Вежливый бомж и его приятели. Обглоданные кусты торчали посреди этого потопа, как крючковатые лапы неведомых чудищ.
— Есть запасные резиновые сапоги? — поинтересовался я.
Сапог не нашлось ни одних.
Найти в Сëмкиной съëмной квартире что-либо всегда было довольно сложно, но сейчас стало нереально.
Пол в комнате был устлан разобранными коробками, которые в перспективе должны стать коробками собранными.
На прошлой неделе заезжала хмурая седая женщина — дочка бабки, которая сдавала квартиру.
"Наконец-то этот клоповник снесут, тридцать лет ждали", — причитала она, складывая хрусталь, просматривая какие-то книги и перебирая вешалки.
"Если надо чего, забирайте ребят. Или отдайте кому, — предложила она, собрав три спортивные сумки. — Мне это барахло без надобности".
Сëмка поблагодарил и сказал, что заберёт только дерево.
"Во разрослось-то! — женщина ахнула. — Жалко".
Сëмкин подбородок задëргался, и мне захотелось, чтобы она поскорее ушла.
Я всю голову сломал, как быть.
Сëмка пересадил в горшок отросток, но я очень сомневался, что он приживëтся — почтидед говорил, что вероятность пятьдесят на пятьдесят.
На днях я высадил ещё одну тонюсенькую веточку в большую чашку с отбитой ручкой. Насыпав достаточно земли, я полил этого худышку и загрустил.
Мы с Сëмкой можем забрать хоть сто отростков, но само дерево спасти не удастся.
— Сапоги не варик, — Сëмка забрался на подоконник и высунулся в форточку. — Тут лягуховый костюм типа нужен. Я у приятеля почтидеда в таком однажды банки спасал.
— У Лясича? Или Иваныча?
Судя по тому, что я видел и слышал от Сëмки, друзья почтидеда очень занимательные личности.
— У Иваныча. У него дом в низине, его рекой притопило и весь подпол залило. Ну а я как раз за снадобьем для почтидеда приехал. Иваныч типа и попросил: давай-ка Сëмка, не теряйсь, подсоби.
— Тяжело ему наверное одному в такой глуши, — посочувствовал я.
Сëмка рассказывал, что посëлок, где проживает Иваныч расположен "с приколом", не так чтобы очень далеко, но связь там берёт плохо, вокруг растет глухой лес, а народ постепенно разъезжается в соседние населëнные пункты.
— Почему одному? У Иваныча внуки имеются.
— Почему же они своему деду не помогли? — возмутился я.
— Стрессовали. У них батю тогда судили, не в себе были. Ещё и за батей огребать в Удальцах — это посёлка название — пришлось. Не позавидуешь типа.
— Сколько же у Иваныча внуков?
— Овердохуя, — отмахнулся Сëмка. — Так вот, полез я в подпол, а там вода стоит, но Иваныч всё продумал и резиновый костюм для меня уже подготовил. Я типа как лягух в нём по подвалу рассекал, почти все банки спас, и никакие соленья не запортились. Но это давно было и костюма у меня нет.
Сëмка почесал нос.
Я сдержался, чтобы не сказать, что из лягушки Сëмка превратился в царевича, эта аналогия так и напрашивалась.
— Чë лыбишься? — Сëмка пнул меня в лодыжку. — У меня там торговля простаивает!
В свой выходной он вызвался подхалтурить у Джамала. Тот открыл второй магазин в бойком месте, где, по словам Сëмки, покупатели шли, как рыбные косяки.
— Я летом после первого класса ходил в лагерь дневного пребывания. Там такой двор большой был и полно лягушек после дождя. Я их ловил и целовал, — признался я. Сëмка заржал. — Потом домой несколько принёс, думал, может, они попозже превратятся.
— Типа жену искал?
— Не, я думал, лягушка станет женщиной и будет у нас готовить и убираться, чтобы мама после работы не уставала.
— Зачëтный план, — оценил Сëмка. — Мне бы тоже такая убирательная лягушка не помешала.
Он выдвинул из-за двери трехногий табурет и полез на антресоль.
— Держи вот.
Сверху он скинул два коротких пластиковых весла, одно из них больно ударило меня по макушке.
Рыба на стене затрепыхалась и беззвучно запела.
Телефон провибрировал: Маревский просил уточнить некоторые детали по реквизиту.
Тут же написал и Вэл: из-за пробок встреча откладывалась на полчаса.
Я тяжело вздохнул, потому что надеялся на отмену.
Сëмка запрыгнул на меня, и я поставил его на пол.
— Ща двинем, не ссы, Ратка, успеешь в лучшем виде.
Он надел бейсболку с рыбой, повертелся перед зеркалом и сменил её на рогатую. Ноги он сунул в кроссовки с когтями. Мы наткнулись на них в магазине подержанных вещей, куда меня отправила художник по костюмам.
Наша съёмочная команда постепенно обрастала людьми.
Маревский нанял кастинг-директора и вместе с ней отсмотрел, наверное, сто человек на роль центрального персонажа, но никто ему так и не понравился. Со второстепенными героями обстояло лучше — первоначальный отбор Маревский поручил мне, дальше кастил сам.
Я позвал Тараса, его утвердили одним из первых на служащего плавучей гостиницы — роль немногословная, но значимая. Я не удивился, что его взяли так сразу — у Тараса есть опыт в художественных проектах.
Операторы и звуковики у нас тоже были, но без главных героев полноценно развернуться не получалось.
О существовании выходных мне напомнил Вэл.
Для встречи с продюсерским центром пришлось отпроситься на полдня.
Поехал я больше из любопытства — скоро начнётся учëба, и история для цикла короткометражек была пока сырой и невнятной, с моей новой основной работой минут, секунд и часов в сутках стало катастрофически мало. Я старался быть более расторопным и даже начал составлять план на день, от чего Сëмка дико надо мной угорал.
"Планы покурить плана", — говорил он вечером, когда я набрасывал по пунктам распорядок следующего дня.
Представителями продюсерского центра оказались не солидные мужики, а парни на вид ненамного старше меня, выпускники моего прежнего вуза.
Своим энтузиазмом они напоминали мне Вэла и вместе с ним начали оживлённую дискуссию по мотивам моего промо.
Я молчал и думал, что творческие люди, с которыми мне так или иначе доводилось взаимодействовать делятся на горящих идеей активистов и тех, кто уверен в своей гениальности, как мой начальник, иногда эти два качества совмещаются.
"Что тебя сподвигло? — спросил один из парней. — Я о вдохновении", — пояснил он.
"Любовь", — ляпнул я и покраснел.
"Несчастная любовь — лучший мотиватор", — заявил второй.
"Не знаю, — я пожал плечами, потому что моя любовь не была несчастной. — Думаю, это стереотип", — подумав, прибавил я.
"Вот как?"
Вэл подал мне знак глазами: типа твоя очередь высказаться. Но мне нечего было сказать, кроме того, что я на самом деле пережил.
"По-моему, страдания переоценены, — начал я, раз уж они ждали. — То есть, я имею ввиду, что изнутри горя или утраты моя продуктивность нулевая, и повышается она только когда выбираешься из этого состояния".
"Творчество помогает многим", — заметил первый парень.
Я попытался вспомнить его имя, но не смог.
Оба внимательно смотрели на меня, как преподы на экзамене.
"Наверное, но не мне. Ни о каком творчестве в моем случае речи не шло, пока... пока я кое с кем не познакомился. Вернее, это он познакомился со мной, и я долго сопротивлялся, а что самое странное, он тоже. Но из нашего сопротивления возникло то, что меня восстановило, а позже разожгло. А несчастье и страдания... Ну меня они только заглушили, сделали тем, кем я быть не хотел и кто мне совершенно не нравился. Я мог прожить так всю жизни, с некоторыми ведь это и происходит. Поэтому нахуй страдания, вот что я вам скажу", — внезапно разозлившись, заключил я.
Двое из продюсерского центра выглядели озадаченно, Вэл тоже.
Я решил, что пора валить, дел по горло, а я тут рассиживаюсь со своей диванной философией.
"Я же говорил", — победоносно заявил вдруг Вэл.
"Что ж, — первый парень хлопнул в ладоши и потëр руки, как людоед перед обедом. — Продолжим более предметно".
Вэл так и не раскололся, что именно про меня наплëл, но факт в том, что чем-то моё промо их проняло, и теперь из него хотели сделать музыкальный мини-фильм.
Мою идею предлагали выкупить, а мне самому присоединиться к производству. Естественно, это не будет больше мой продукт, но моё имя укажут в титрах.
Я растерялся и обещал подумать.
Вэл сказал, что такой шанс один на миллион, и что хотя денег заплатят не очень много, зато я смогу поучаствовать и увидеть воочию, как профессионалы воплощают мою задумку.
"Без аблаката не обойтись", — заявил вечером Сëмка, когда я всё ему рассказал.
"Ты гений!" — меня осенило, и я тут же написал брату.
Серёга улетел на форум, но моментально ответил, чтобы я выслал ему договор, а он покажет его своим юристам, что я и сделал.
Юристы уточнили пару моментов, которые на стороне продюсерского центра поправили без проблем, и этим утром я ехал на новую встречу.
Я немного загонялся, что продаю то, что далось мне потом и кровью, но Сëмка уверял, что жадничать нельзя, как и топтаться на месте, вгрызаясь зубами в прошлое.
Бзззззз
Сëмка держал палец на звонке несколько минут подряд, пока дверь не открылась.
На пороге стояла сонная Мелисса в микроскопических кружевных трусах и короткой майке, через которую все было видно.
Я уставился себе под ноги. Сëмка пожелал доброго утра и попросил одолжить сап.
— Вам повезло, — Мелисса зевнула. — Мы почти всë упаковали, сапы свёрнутые в кладовке. Проходите, все спят ещё.
Она махнула рукой, приглашая нас за собой.
Вещей в квартире значительно поубавилось: пропал мохнатый ковер, бархатные занавески, угловое кресло, трюмо из коридора.
— Насос есть?
Сëмка раскатал сап посреди опустевшей гостиной.
Пока насос гудел, я спросил, куда они съезжают.
Мелисса назвала адрес и прибавила, что у Джессики завëлся мч, и возможно, она поедет к нему, а Ари окучивает какую-то престарелую бизнесвумен.
— Квартира большая, можете у нас пожить, — предложила Мелисса, и мне сразу поплохело.
— Поплыли, Ратка!
Вместо ответа Сëмка взял сап под мышку, а мне приказал взять другой его конец.
— Благодарствуем, вернём, — он отсалютовал двумя пальцами.
— Хочешь доплыть до машины?
Я догадался, что он задумал, ещё у соседей, но решил не спорить.
Мы с Сëмкой постоянно куда-то плыли, летели, ехали или бежали, так что это уже традиция.
К тому же, время поджимало, Сëмка должен был успеть продать овощи и фрукты, я — свою концепцию. Эта мысль больше меня не отталкивала.
Мне заплатят достаточно, чтобы хватило за первый и последний месяц аренды, и можно будет начать поиски квартиры.
Периодически я зависал на циане, закинул удочку кое-кому из знакомых, но без предварительных обсуждений с Сëмкой заниматься вплотную вопросом жилья было бессмысленно. Не мне одному решать.
Если быть честным до конца, я тянул и откладывал ещё и потому, что абсолютно ни в чём не был уверен.
Главное, я не был уверен в себе. И в Сëмка. И в нас.
Сразу вспоминалась поговорка о том, как какая-то лодка разбилась о быт и всë в таком духе.
Вдруг своим предложением я всё испорчу? Вдруг мы начнём ссориться? Вдруг никто из нас не создан для настолько серьёзных отношений? Вдруг мы выбесим друг друга и разойдëмся врагами? Вдруг Сëмке станет со мной скучно, а мне с ним напряжно?
Вдруг, вдруг, вдруг...
Кроме того, я до чертиков боялся, что до всего этого тупо не дойдет, и Сëмка откажется даже попробовать.
Я подумал, что после того, как я распишусь под первым в своей жизни взрослым выбором, настанет тот самый момент, когда я задам Сëмке тот самый вопрос.
К сожалению, я не могу отдать ему ключ, ведь его у меня попросту нет, но я очень постараюсь подобрать правильные слова.
— У тебя есть другие предложения? — уточнил Сëмка.
— Нет.
Я толкнул подъездную дверь.
Вода хлынула нам под ноги, Сëмка оттеснил меня назад.
Кое-как придерживая дверь, нам удалось спустить сап на воду и забраться на него, почти не замочившись.
— Не вставай! — строго приказал Сëмка. — А то сапокрушения не миновать.
Он расположился спереди и скрестил перед собой ноги, я разместился сзади, балансируя руками и одним веслом.
— Гребной гоу! — скомандовал Сëмка, и мы заработали веслами.
Из-за стройки и бомжей я не решился припарковать Серëгину тачку под окнами и загнал её на дальнюю парковку, до которой нам и предстояло добраться.
Сап отплыл от подъезда и медленно направился к трансформаторной будке. Я рассчитывал слезть, как только помельчает, но воды становилось всё больше. Она простиралась под нами, как огромное мокрое покрывало, дрожала и покачивалась.
Вскоре железный забор, остановка, деревья, высокие каменные бордюры и ресторан на углу, с которым Сëмка соревновался в иллюминации, пропали из поля зрения. Осталась только бескрайняя дождевая пелена и водная равнина.
— Сëм!
Я перестал грести и изумлëнно озирался по сторонам.
Сëмка невозмутимо бултыхал веслом.
— Где... Куда всё подевалось?!
Мне, наверное, полагалось испугаться, но было совсем нестрашно. Кто боится — тот не Сëмкин парень.
— Что это вообще?!
— Водный край, — Сëмка покосился на меня через плечо.
— А... — начал было я, но тут же потерял дар речи.
На поросшем колючками участке суши женщины в ярких балахонах с расписанными руками и лицами стояли, запрокинув головы и заунывно гудели, слившись голосами в один монотонный звук.
Чуть поодаль, на торчащем из воды валуне морщинистый старик в тоге трубил в раковину.
На клочке земли за его спиной разевал пасть длинношеий бронхозавр.
Фиолетовое небо переливалось, как северное сияние, и разгоралось, пока не стало устращающе-пурпурным...
— Ратка-мэн, ты слезать будешь или где?
Сëмка потормошил меня за рукав.
Я проморгался.
Сап прибился на мель у сетчатой ограды, за шлагбаумом в ряду других машин виднелась Серëгина тачка.
— Я скатëрку с собой сложил, сап в неё завернем, чтоб транспорт твоего брата не угваздать, — деловито сообщил Сëмка и отобрал у меня весло.
Пока сдували, протирали и складывали сап, я то и дело поглядывал на Сëмку, но он делал вид, что очень занят.
— Ты бы хоть предупреждал, — сказал я, захлопнув багажник.
Сëмка распахнул пассажирскую дверь.
— Погнали! Покупатели бьют копытом.
Я ухмыльнулся и сел за руль.
Кому нужен допинг в виде страданий или наркотиков, тот не я. Мой допинг всегда рядом со мной.
Всегда — это условно, но...
Почему бы наконец не избавиться от условностей?