Жил-был я
Я пропустил первую пару и поехал ко второй.
На следующий день я завёл будильник, но он и не понадобился. Во сне я видел какую-то дребедень и рад был проснуться.
Моя посещаемость выровнилась. Я ходил в универ, чтобы чем-то себя занять, и больше ходить мне некуда.
Возможно, все, кто регулярно посещает занятия, делают это по той же причине — не знают, куда себя деть. Хотя, вероятно, большинство из них тупо задроты.
Погода стояла не в тему: потеплело, ярко светило солнце, топило снег что есть мочи, горланили птицы. Отовсюду повылезали влюблённые парочки.
Куда бы я ни шёл, везде натыкался на целующихся и обнимающихся людей. Так они меня бесили.
Хотелось подойти и рассказать, чем оно обычно заканчивается. Любая любовь, жизнь и всё остальное.
Мне пришло в голову, что любовь в какой-то мере является заглушкой смерти. Не я это придумал, но прочувствовал только оставшись без Сёмки.
После смерти папы я часто размышлял, каково это умереть: страшно или нет. Или это только живым страшно?
Помнил я и папины слова в один из тех последних дней, когда он находился ещё в сознании и, как принято говорить, в твёрдой памяти.
Папа был уже очень слабый и мало походил на себя прежнего. Видеть его таким было невыносимо, но я просиживал сутками рядом с его кроватью, лишь бы он не ушёл без меня. Я так ужасно боялся, что пропущу момент, когда его не станет.
Он тогда подсел на старые фильмы: советские, перестроечные, из девяностых.
Такие депрессивные среди них попадались, я еле сдерживался, чтобы не подойти и не выключить.
Для чего умирающему человеку эту тоску смертную смотреть я понять не мог.
И вот однажды мы залипали в какое-то унылое кино, я клевал носом и не особенно вникал в суть.
Ближе к концу папа тронул меня за плечо и спросил: слышал ли я. Но я не слышал.
Пришлось перематывать, а там и была-то до бредового банальная фраза, что-то типа: если любовь сильнее смерти, то и умирать не страшно.
Папа прямо не сказал, но я понял, для него важно было, чтобы я запомнил.
Бояться я, конечно, не перестал, и когда он умер во сне через девять дней, ни про какую любовь не думал. Но она со мной была, никуда не делась.
Повстречав Сёмку, папу я не забыл, но вспоминал его чаще живого, бодрого, и мысли о бесцельном существовании схлынули под натиском Сёмкиной ебанутой энергии.
На почту упало долгожданное письмо, я прочитал его и отложил до лучших времён — если они когда-то настанут.
Наверно, мне не достаëт мультизадачности, и я не способен думать хотя бы о двух значимых для меня вещах одновременно. Или Сёмка на моих воображаемых весах перевешивал.
Вечера я просиживал за столом, заполняя нолями пустые клеточки в блокноте.
Мама удивлялась, что я постоянно торчу дома и не пропадаю ночами.
Она осторожно спрашивала: ты сегодня разве не уходишь и, когда я отвечал "нет", встревоженно в меня всматривалась, как в какой-то помутневший хрустальный шар для предсказаний.
Она наверняка заметила и размножающиеся ноли, переползшие к тому моменту на настольный календарь, рассыпавшиеся по цветным клейким стикерам на стене, шкафу, спинке кровати, постеру с расколотой луной и чб репродукциям с цитатами Линча, Кустурицы, Джармуша и Скорсезе.
Ноли забивали образовавшуюся во мне пустоту, но сколько я их не выводил, было мало.
Я позвонил Серëге, попросился на стажировку, он помолчал и спросил: ты уверен?
— Вы с мамой издеваетесь?! — вспылил я. — То сами меня сплавляли и шпыняли за ночные отлучки...
— Мы тебя не шпыняли, — перебил брат. — Жаль, если ты так это воспринимал. Когда ты отменил терапию, я очень беспокоился и собирался с тобой обсудить. Но мама меня отговорила, сказала, нужно дать тебе время и понаблюдать на долгосрочной дистанции. Я не в восторге от твоей скрытности, но ты стал таким... независимым — прогресс был очевиден.
— Откуда узнали про терапию? — вяло поинтересовался я.
— Маме позвонил доктор.
Ну да, конечно, я мог бы и догадаться.
— Мне нужно что-то делать, иначе весь прогресс схлопнется, — признался я.
— Без проблем. Но ты действительно хочешь заниматься именно этим?
— Какого хрена?! Это какая-то акция противодействия?! — я очень разозлился. — Несколько месяцев назад ты заманивал меня ништяками и карьерой!
— Я поменял своё мнение. Илона работает с разными людьми — детьми и взрослыми — и многим со мной делится. Не буду вдаваться в подробности, но она убедила меня в том, что для некоторых ремесло — гораздо больше, чем способ продвинуться и заработать. То, что ты значишь для самого себя. То, что ты делаешь, чтобы значить. Это даже не про честолюбие или самореализацию, а скорее про любовь. Мне кажется... Я подумал, ты подходишь под этот типаж.
Он замолчал, и в повисшей паузе недопонимания между нами поубавилось. Некоторые приходят к примирению через долгие дискуссии и громкие споры, мы с братом пришли через молчание, так окончательно и помирились.
Я по-настоящему поверил, что он не держит на меня обиды, он — что я не нуждаюсь в постоянной опеке.
— Засада в том, что у меня ничего не получается. Ни делать, что люблю. Ни любить того, кто мне нужен. Нестыковка, — выговорил я.
— Вы поссорились? Прости, я не знаю имени...
— Нет, мы не поссорились, — у меня сразу намокли глаза. Я бы хотел только злиться, но плакал чаще, чем когда не стало папы, что было верхом кретинизма, ведь Сëмка не умер, и я мог поехать к нему, написать или позвонить. Но и не мог. — Мы расстались. Точнее, я расстался, а он даже не считал меня... никем не считал. Ему тупо всё равно.
Я захлюпал носом и убрал трубку подальше от лица, но брат наверняка меня раскусил.
Было очень стыдно, но ещё сильнее больно, и я понятия не имел, что с этим делать: с собой, с Сёмкой. С нами обоими и со всем, что чувствую.
— Слушай, Ратмир, если всё так, как ты говоришь, то этот человек вряд ли тебя достоин. Очень скоро ты встретишь кого-нибудь, кто будет ценить и любить тебя так, как ты заслуживаешь.
Брат сказал мне ещё много правильного и успокаивающего, того, что я и сам сказал бы ему или своему приятелю в подобной ситуации.
Проблема в том, что моя ситуация не была подобной.
Она была исключительной. Как и Сëмка.
Я не хотел никого встречать, не хотел, чтобы меня ценил гипотетический "кто-то".
И я не хотел ни в кого влюбляться.
Я и в Сëмку влюбляться не хотел.
Я и начал ходить к нему, потому что был уверен, что не влюблюсь на сто процентов. Сто тысяч процентов.
Но в итоге, втрескался так сильно, что и вообразить нельзя.
Очевидно, с планированием у меня всё очень плохо.
Теперь же меня разрывало. Каждой клеточкой, каждой пóрой, каждой частичкой и каждым микрососудом своей кровеносной системы мне не доставало Сëмки.
Я бы отдал всё на свете, чтобы просто лежать рядом, дышать ему в затылок и чтобы его лопатки упирались мне в грудь. И чтобы он во сне отодвигал меня на самый край кровати и нагло раскладывал по мне ноги и руки.
Я знал, что когда-нибудь меня отпустит, но и не хотел, чтобы отпускало.
Моё чувство, моя любовь, даже вот такая измятая и потрёпанная давала мне слишком многое.
Я носил её с собой за пазухой в универ, возил в автобусе. Я не забывал её, пересекаясь с Вэлом и остальными. Я держал её при себе дома и клал под подушку перед сном.
Моя любовь плыла надо мной по небу, плескалась в реке, разлеталась с утренним звонком будильника по квартире, отражалась в оконном стекле, бликовала в очках препода.
Она щëлкала под пальцами, когда я зачем-то открывал ноутбук и набрасывал неясные обрывочные записи, лишь бы не сидеть сложа руки и выпустить всё гнетущее на волю.
После учёбы я садился в автобус и ехал без особой цели в каком-нибудь рандомном направлении, старательно избегая Сёмкиного района.
Я высаживался на конечной и бродил по окрестностям, снимая на телефон граффити на серых ангарах, разбитое небо в линиях электропередач, пылающие вывески торговых центров.
Я удлинил и полностью перемонтировал слайд-шоу для девушки брата. Первая версия показалась мне сухой и неестественной.
Переставляя эпизоды местами, я опять всхлипывал, как какой-то жалкий обсос.
Не знаю, откуда во мне взялось столько слëз, но я ждал, когда они закончатся и пересохнут.
Я отправил Серëге окончательный вариант, написал, что уже неактуально, но вдруг пригодится.
Брат пришёл в восторг, долго благодарил и не сомневался, что Илоне понравится.
— Не хочешь пойти с нами в новый ресторан? — предложил он, перезвонив.
— Не, я пас.
Я не против знакомства с Илоной, но в ближайшее время мне противопоказано наблюдать за влюбленными.
Я не завидовал, мы с Сëмкой слишком отличались и даже не потому, что оба были парнями.
Мы оба — немного (или много) чокнутые, и эта чокнутость делала мир выпуклым и многомерным.
Нет, я не умру без Сëмки. Не погибну от горя, не наглотаюсь таблеток и не выйду в окно.
Но без него во мне что-то отмирало. Что-то, благодаря чему, я начал себе нравиться.
Некоторые утверждают, что мы любим не человека, а себя через его призму.
Я задумался, каким я был через Сëмку? Занудным клейстером, любителем ярлыков и душнилой?
Но такого себя я бы однозначно не полюбил.
Брат начал меня уговаривать, я ответил, что пишу курсач и быстро попрощался.
Не успел я отключиться, как Вэл набрал по видеосвязи. Он спросил, как я, и позвал на весенний лав-движ.
— Ну и название.
Я подумал, что Вселенная та ещё сука, испытывает меня на прочность, но Вэл напомнил про показ социальной рекламы про любовь и отношения. Полный цикл продакшена осуществляли студенты разных курсов моего бывшего вуза.
— Я вот чего сказать хотел, — Вэл замялся, — Бери с собой своего Сëмку, не стесняйся, Рат! Ребята нормально отреагируют. Ты забыл, может, наши же все без заморочек.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
Вэл видел Сëмку только однажды, и я ни слова про него больше не говорил. С бывшими однокурсниками я держал язык за зубами. Как и со всеми в принципе.
— Как откуда? Ты же с ним был тогда в бургерной. Зря ты на др его не привëл, я даже обиделся чуток, что ты так про нас думаешь, но с другой стороны понятно, узколобых придурков полно...
— С чего ты взял, что мы... ну не просто друзья?
— Не знаю. Видно же. У меня на такое чуйка вообще.
Лия тоже сказала, что по мне "видно".
Я так глубоко задумался, что пропустил половину того, что Вэл ещё говорил.
—...но если тебя парит, я ни с кем не обсуждал и говорить никому не собираюсь. Только не сливайся опять, чувак! — торопливо заключил он.
— Не сольюсь, — мне такое даже в голову не приходило, хотя когда-то проще было исчезнуть с радаров и не появляться. Возможно, у Сëмки наступил такой же период, и нужно просто переждать. — Вэл, а только по мне было видно?
— Что?
— Ну что мы типа не друзья.
— Почему по тебе? Если бы по тебе, я бы, может, и не заметил.
— То есть и по нему тоже?
Вэл решит, что я доебался до мышей, но какая разница.
— Вопрос с подвохом? — он хмыкнул.
— Не для тебя, — уверил я.
— По вам обоим. Ну и по людям всегда читается, дружат они или что-то большее. У меня чуйка, говорю же.
— Хммм.
Я не помнил, в курсе ли Вэл про меня, но перед самым отчислением творил столько дичи, что вполне мог спалиться.
— Так чего, придёшь? — уточнил он.
— Не смогу, но спасибо, что позвал. Спишемся!
— Только не пропадай, а то я найду тебя и отомщу, — пригрозил Вэл страшным голосом.
— Договор, — пообещал я.
Отложив телефон, я какое-то время смотрел в окно, на своё отражение на фоне темнеющей улицы и очень скучал по другому окну, из рамы которого прорастает дерево, а птицы прилетают в кормушку с раннего утра и чирикают, как ненормальные.
Мы с Сëмкой всё равно умудрялись спать до талого и просыпать по десять будильников подряд.
Я представил, как через час или два Серёга с Илоной запустят слайд-шоу, будут улыбаться, переглядываться и говорить друг другу: а помнишь... Все-все кадры-мгновения они проживут заново и, может быть, ещё чуточку сблизятся.
Телефон пискнул. Мама написала, что приедет поздно и спрашивала, где я.
Я ответил, что дома и скоро лягу спать.
Пошатавшись по квартире, я постоял перед фото в коридоре. Я долго разглядывал молодого папу, за спиной которого Серёга высовывал язык, а мелкий я сидел на папиных коленях. Мои щеки были огромными, папа звал меня хомяком и шутил, что я спрятал за щеку конструктор, паровоз и будильник.
Набравшись храбрости, я открыл письмо от организаторов конкурса и очень медленно прочитал от начала и до конца.
Ну вот и всё.
У меня ничего нет.
Вообще-то неправда, у меня есть мама и брат, готовый пожертвовать романтическим вечером, чтобы представить меня своей девушке. И старые друзья, с которыми я начал сближаться заново.
Я прочитал письмо опять, как будто там скрывался какой-то тайный смысл. Но нет, не скрывался.
Я навёл курсор на корзину, хотел удалить, но в дверь постучали.
Звонка я не слышал, а потому не спешил открывать, когда не увидел никого в глазок.
— Кто там?
Тишина.
— Кто там?
Я опять посмотрел в глазок.
В межквартирном коридоре на фоне бледно-зелëной и бежевой плитки стоял Сëмка.
Руки в карманы, куртка нараспашку, шарф небрежно замотан и свисает до земли.
— Это я, — сказал он и качнулся с мысков на пятки.
Я крепко зажмурился, для чего-то протёр глазок рукавом и опять взглянул в уверенности, что мне показалось, визуализация переросла в глюки, или я выдаю желаемое за действительное.
Сëмка никуда не делся.
Подбородок и край века у него дëргались, но стоял он как-то упрямо и даже вызывающе-решительно.
— Как ты нашёл мою квартиру? — спросил я через дверь.
Сëмка примерно знал мой адрес, но никогда у меня не был, заходить отказывался, а я не настаивал, так как мы вечно зависали у него.
— Нашёл и всё, — ответ прозвучал очень в его духе.
Я подержал руку на замке, сжимая и разжимая щеколду и пристально изучая серое металлическое покрытие.
Наверное, у меня очень прочная дверь, надёжная и непробиваемая.
Сëмка ждал.
И это изумляло, пожалуй, больше, чем если бы он явился ко мне во сне, проник в мою комнату с балкона или вылез внезапно из-под кровати.
В моём сознании Сëмка за эти недели стал эфемерным, как герой комиксов или видеоигр, эльф или гном.
Вообще-то он всегда был немного таким.
Я мог предположить, что он прилетит на волшебной повозке, прикатит на луноходе или материализуется из воздуха.
Но тот факт, что самый реальный Сëмка из плоти и крови, пришёл и стоит в ожидании у меня под дверью сбивал с толку и отслаивался от фантазийного образа.
— Не открывай, если не хочешь. Я тут побуду.
— Долго? — хрипло уточнил я.
— Не знаю.
Я запаниковал, но постарался собраться.
— Если открою и начну задавать вопросы, ты опять сбежишь?
— Нет, — Сëмка мотнул головой. — Сбегание типа не подействовало.
— На что? — очень медленно и бесшумно я сдвинул щеколду.
— Ни на что, а с кем. С тобой сбегание не действует.
— А что действует?
— Не знаю, — Сëмка потеребил варежку на резинке. — Все всегда уходят, проще первому уйти. Но ты не уходишь, а только приходишь.
— Ты же знал, что я вернусь. Сам говорил.
— Один раз знал, второй знал, третий, четвёртый. Набралось слишком много раз, про них я не знал. У меня так типа не было.
— Ты поэтому сбежал? Чтобы я больше не приходил?
Я распахнул дверь настежь и отошёл, пропуская его в квартиру.
И... ну я не знаю, как это описать и рассказать, может, и слов таких не придумали, но какое же это счастье было просто его видеть. Просто слышать. Просто ощутить, как его рукав коротко соприкоснулся с моим.
Наш разговор мог закончиться ничем или закончиться очень плохо, но счастье от этого не отменялось.
В этом и есть любовь, наверное, и сходство её со смертью тут же: в непредотвратимости и безусловности.
— Для этого.
Сëмка снял ботинок о ботинок, повесил куртку на крючок, закинул шарф и варежки на полку и посмотрел на меня.
Вёл он себя так, будто бывал у меня каждый день. И, пожалуй, он выбрал единственную верную линию поведения, при которой мне совершенно не хотелось идти в отказ.
— Я и не пришёл бы, — я услышал, как мой голос дрогнул и откашлялся.
— Знаю. Пришёл я, — он полез в куртку, расстегнул большой внутренний карман. — Вот.
Он вручил мне маленький фотоальбом в мягкой обложке с синими разводами и корявой надписью чем-то белым, похожим на замазку: жил-был я.
— Что это?
Я потрогал кое-где потрескавшиеся буквы.
— Не что, а почему, — поправил Сëмка. — Потому что я тебе типа не не доверяю.
Я не знал, что ответить, да и язык не слушался. Крепко сжимая альбом, я жестом позвал за собой и, плохо соображая, прошёл на кухню.
Сëмка шёл следом, его шаги отдавались у меня в груди.
Я открыл холодильник, достал сыр, ветчину, каперсы, бананы, соус-барбекю и много чего ещё, совсем между собой несочетаемого.
Сёмка встал рядом, достал нож из подставки, выудил разделочную доску из органайзера. Я подал ему хлеб.
В четыре руки мы молча готовили бутеры с самыми разными ингредиентами, складывали на тарелку, некоторые отправляли в микроволновку, чтобы растопить сыр или подрумянивали на сковородке.
***
— Хочешь, чтобы я посмотрел?
Мы сидели за столом друг напротив друга, как дипломаты на переговорах. Между нами громоздилась бутерная гора. Я достал пиво, но никто из нас к нему не притронулся.
Передо мной лежал Сёмкин альбом.
— Хочу, — Сёмка разломил бутер, одну половину отправил в рот, вторую отдал мне. — Чтобы ты перестал не приходить.
— И если я что-нибудь спрошу, ты ответишь? — я откусил от своей половины.
— Вполне вероятно. Но ты не слишком напирай типа, ок? — Сёмка поднял своё пиво.
— Ок, — я взял бутылку, мы чокнулись и выпили. — Есть какое-то ограничение по количеству вопросов? Или по теме? Или...
— Начинается, — Сёмка очень тяжело вздохнул.
Указательным и большим пальцами он придавил краешек рта и уголок века.
Я потянулся к его руке, отнял её от лица.
— Давай я просто посмотрю фотографии. Или нет. Сегодня я посмотрю одну, только одну. А ты расскажешь мне всё, что посчитаешь нужным. Можешь даже что-нибудь выдумать.
— Неа. Тебе выдумывать не буду. Это же типа не твой этот сценарий, а я.
Я держал Сёмку за запястье, жевал и чувствовал подступающие слёзы, которые почему-то никак не заканчивались.
— Ещё я принёс хлопушку, — Сёмка осушил полбутылки одним махом. — Но в твоей чисто-стерильной квартире её не бабахнешь.
Он оценивающе огляделся и почесал нос.
— Моя комната совсем не чисто-стерильная, — сказал я.
Мы допили пиво и умяли половину бутеров, так что гора превратилась в пригорок.
Я выкинул бутылки, забрал альбом и повёл Сёмку в свою комнату.
Он застыл у стены с нулями, поводил по ним пальцем, словно теперь я оставил для него ребус, который предстояло решить.
Откуда-то из рукава Сёмка извлёк большую красную хлопушку, направил в меня и прищурился.
— Не.
Он опустил и передал хлопушку мне, встал сзади, обвил руками и накрыл мои ладони своими.
— Пли! — Сёмкины губы защекотали моё ухо.
Я нацелился вверх и дёрнул нитку.
Раздался хлопок, с потолка на нас посыпало белой и золотистой стружкой, что-то тяжело бумкнулось об пол.
Конфетти сверкали и кружились, прилипали к моим щекам, застревали в Сёмкиных волосах.
Я притянул его к себе за свитер, вытащил блестящую полоску у него из-за уха.
— Самое главное типа пропустил, — Сёмка не вырывался.
Но я не пропустил.
Наклонился и поднял ключ, мой собственный, оставленный и возвращённый. Я сжал его так, что бородки впечатались в ладонь, подержал пару секунд и спрятал в карман.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ