Ванное мозготрясение
Сëмка лежал на полу и грустил.
— Должен же человек иногда грустить, — ответил он, когда я спросил, что случилось. — Эмоции типа должны быть разнообразными.
Готовка не задалась.
На днях Сёмка увидел в каком-то древнем фильме, как персонаж Джонни Деппа готовит вафли при помощи утюга, решил повторить — нажарить тостов с сыром. Хлеб прилип, сыр сгорел, Сëмка швырнул горячий утюг в мусорку и утопал в комнату.
Я решил его не бесить и улёгся рядом. Наши головы располагались аккурат под окном, создавалось впечатление, что мы на природе — приехали на пикник и валяемся под деревом. Только не на траве, а на половике с белыми протëртостями и торчащими отовсюду нитками.
Я представил, как квартира превращается в лес, и скоро здесь застучит дятел, запоëт варакушка, забегают волки и лисицы, поскачут зайцы, а белки обустроят дупла в шкафах. Кухня порастëт кустами дикой малины, и можно будет рвать её и кидать в мюсли, которые Сëмка по утрам запаривает горячим молоком и перемешивает до состояния каши-малаши. В ванне лягушки выведут головастиков, похожих на сперматозоиды, раковина покроется густым мхом, лишайниками и пятнистыми мухоморами. Коридор заполонят пушистые папоротники и бархатные гремучие камыши.
Я рассказал обо всём Сëмке.
Он заржал, но тут же сколотил скорбную физиономию и приказал не мешать грустить, потому что времени мало, а "делов завались".
Я вспомнил, что Сëмка в ночь едет помогать Джамалу на разгрузке и затосковал. Я бы поехал тоже и с удовольствием забил на пары, но меня никто не звал, и пора бы закругляться с промо.
Я активно перелопачивал кадры и уже не единожды переклеивал и менял местами основные повороты и сюжетные перипетии, и Сëмка мне бы очень пригодился.
Кто-то должен постоянно говорить, чтобы я не тормозил и не смел сдаваться и передумывать. Кто-то должен ругаться, зудеть и стоять над душой, даже орать иногда и драться подушками.
У Сёмки это хорошо получается.
К тому же, когда я перебираю с самокопанием, мы трахаемся, и башка очищается от всякого хлама.
Я заклеиваю некоторые жизненные эпизоды новыми и изо всех сил не вспоминаю о том, как несколько лет назад довёл себя до ручки, и пришлось менять вуз.
Тогда я запутался настолько, что всё вокруг стало казаться нереальным. В действительности существовал только сценарий, который я никак не мог довести до логического завершения.
Вместо нормального финала и годной кульминации сочинялась какая-то вторичная порожняковая лажа. Мои герои заслуживали бóльшего, до чего додуматься у меня не выходило.
Я перестал есть, точнее, забывал, что организм не способен функционировать без еды, и необходимо периодически закидывать в себя продукты. Начал кричать во сне, а позже лунатничать.
Как в детстве.
Я не сумел вовремя распознать, к чему всё катится, спалился, перепугал маму, она подключила Серёгу.
Брат разговаривал со мной так много, будто решил потратить все слова и разучился молчать.
Я не хотел слушать, но и послать его совесть не позволяла.
Он пообещал папе, что будет за мной присматривать. Я же в свою очередь пообещал, что присматривать за мной не понадобится.
Я очень и очень старался, и в старших классах мама с братом от меня отстали. Они притворились, что полностью мне доверяют, хотя по факту доверяли процентов на семьдесят, что тоже вполне неплохо.
Когда я поступил в институт, семьдесят превратилось в уверенные девяносто. Но потом я сам всë испортил.
Или мой сценарий мне всё испортил.
Как бы то ни было, мои успехи обнулились, от чего обидно до сих пор.
Брата я ненадолго убедил, что просто перенервничал и чëтко знаю, куда плыву.
Не помню, верил ли я тому, что ему внушал.
В критических ситуациях я отлично притворяюсь. Эта способность обнаружилась ещё в детстве, когда я дольше других детей путал право и лево и ел только длинное, например, макароны или рыбные палочки.
Я рано сообразил, что мои заскоки расстраивают родителей, особенно маму.
Папа всегда говорил, что я ещё всем покажу, и чтобы я не позволял никому на себя давить.
Когда папа умер, у меня остались Серëга и мама, но я знал, что никто из них в меня не поверит так, как верил папа.
И ещё знал, что мне очень много лет, если не вообще всю жизнь, придётся доказывать близким, что я в порядке и волноваться за меня не стоит.
Я хорошо учился, занимался спортом, окончил школу без троек, прошёл на бесплатное, завёл положительных друзей, не злоупотреблял алкоголем и не влипал в неприятности.
Проходное задание на спецкурсе пошатнуло порядок, который я тщательно выстраивал и бережно поддерживал.
Мне нельзя зацикливаться, но произошло именно это.
Я погружался в процесс, захлёбывался, поднимался на поверхность за глотком воздуха, нырял и опять едва не тонул.
Я искал подпитки в фильмах, музыке, трипам по клубам, новых знакомствах и беспорядочных связях.
Я подсел на таблетки, под ними я становился лëгким, остроумным и безмятежным. Я жаждал новых ощущений и потерял ту грань, которую когда-то чётко себе обозначил.
Закончилось плачевно — я въехал в отбойник, разбил материну машину. Отделался синяками, благо ехал один и не очень быстро.
С ментами брат договорился на месте, но на следующий день повёз меня на анализы. Получив результаты, мама расплакалась, Серёга взбесился.
Мне нашли проверенного мозгоправа. Я понятия не имел, о чëм с ним говорить, но молчать было нельзя. Приходилось пересказывать дурацкие происшествия из детства.
Я потерял смысл, не отвечал на звонки и сообщения друзей и не ходил на учёбу.
Я разрушался изнутри и немного снаружи и удалил все готовые и сырые куски сценария – из компьютера, с телефона и облака, отовсюду.
Я хотел забыть свою историю, она почти сделала меня тем, кем я больше всего стремился не стать.
Я бросил режиссëрку не из-за брата или мамы. Я бросил, потому что не хотел быть обузой и сумасшедшим, вдобавок мне стало всё равно.
Больше всего мне нужно было не выделяться, и чтобы от меня отвязались.
Я сделался обычным, простым и пресным, как маца. Так жить спокойно и безопасно. Так живут все.
Дни стали одинаковыми, а люди похожими друг на друга.
Но однажды мне повстречался Сëмка. Он постепенно проник во всё, что меня окружает. Не прилагая особых усилий и сам того не подозревая, он учил меня жить без ограничений, правил и заморочек.
И вот я лежу на полу и опять жалею себя.
А ведь и у Сëмки проблем полным-полно. Он не унывает, но это не означает, что их нет.
Иногда я думаю, что специально выдумал Сëмку, и когда-то он улетит на зонтике, подгоняемый порывом ветра, или запрыгнет в голубой вертолёт, или развеется тысячей сияющих разноцветных песчинок.
Я повернулся и изучил чётко очерченный профиль, острый нос, тонкие губы, выпирающий кадык.
Пусть о Сëмке мне мало что известно, но его лицо я знаю лучше своего.
Зажмуриваюсь, чтобы проверить.
В ушах у Сëмки по нескольку дырок, но все пустые, волосы отрастают чёрными гульками, рыжие пятнышки на радужках бултыхаются в бледно-серой голубизне, как золотые рыбки в аквариуме.
Нет, вряд ли мне хватило бы фантазии сочинить Сëмку. Не идеальным и одновременно ни убавить, ни прибавить — таким как надо.
— Настройки грусти мне сбил, — Сëмка недовольно дëргает краем глаза.
Он заваливается на меня сверху, шарит по груди, залезает в джинсы.
Стягиваю с него спортивки и свою футболку.
Его кожа соприкасается с моей, и внутри у меня что-то взрывается сотнями счастливых фейерверков.
Трахаемся мы совсем не грустно.
Наоборот, весело, шумно, сшибая вещи, матерясь и подгоняя друг друга. Вспуганный Геракл верещит и вылетает в коридор.
Сëмка кончает мне на живот, я утыкаюсь лбом ему в плечо.
На секунду делаюсь невесомым, как пыль, которая клубится утром в бледном потоке света.
— Что у тебя за дела?
Я лениво наблюдаю, как Сëмка голышом стоит на подоконнике, расправляет ветки, закидывает руки за голову и сладко потягивается. Позвоночник его изгибается, как проволока, над задницей проступают ямочки.
Мне опять хочется трахаться. Или его снимать.
— Хлеб испечь, простирать.
Сëмка ныряет в мою толстовку, впрыгивает в штаны и бесшумно выскальзывает из комнаты.
Я лезу в телефон и в тысячный раз пересматриваю. Очень средне, но не ужасно, что можно считать достижением.
С кухни раздаётся стук и грохот, я одеваюсь, спешу на разведку или подмогу — это как повезёт.
Стол уставлен разнокалиберными мисками, между которыми прыгает попугай. Сëмка держит ухо у батареи и колотит по ней ложкой.
Когда я подхожу ближе, он прикладывает к губам указательный палец. Я прижимаюсь щекой к прохладной трубе и вслушиваюсь.
Сначала ничего, потом до меня долетает гул и стрекотание — как от здоровенной стрекозы — и колокольчатый перезвон.
— Вечерняя перекличка, — сообщает Сëмка.
Он бросает ложку в раковину и принимается шуровать толкушкой в одной из мисок.
Заглядываю ему через плечо.
У меня нежное настроение, но Сëмка не оценит, поэтому я всего лишь касаюсь кончиками пальцев его спины в моей толстовке.
— Это что?
— Хлеб же.
— Из фарша?
— Мясохлеб типа. Достань сырных сиротинок из холодоса и потри, — командует Сëмка.
На нижней полке притулился пакет с жёлтыми обрезками.
Я рассеяно вожу ими по тëрке и вспоминаю, что Сëмка приманил меня на жрачку, как какого-то нищебродского кота-бродягу.
Наверное, не очень нормального меня магнитом притянуло к абсолютно ненормальному Сëмке.
Но чем больше времени мы вместе, тем увереннее и твëрже я себя ощущаю.
Сëмка утрамбовывает фарш в стеклянную форму — её дали в подарок за наклейки, которые он упорно собирал три месяца подряд. Безалаберный Сëмка периодически прагматичен как маньяк.
— Как с работой?
— Никак, — Сëмка строит скучающую физиономию.
Постоянная работа пока не находится. Сëмка берёт сомнительные халтуры, а после того, как он разнимал каких-то долбоящеров в пивнухе на углу и нахватал фингалов, я очень за него беспокоюсь, но молчу — сочувствие Сëмка воспринимает в штыки.
Недавно мы поругались, когда я предложил одолжить денег на коммуналку, хотя в квартире почти прописался.
При этом Сëмка не против, если я покупаю что-нибудь вкусное, смазку или прикольные гондоны, а мои вещи таскает как свои собственные.
Мне бы хотелось думать, что так мы ближе, но предполагаю, что ему тупо удобно.
Как в случае с ключом.
На днях я ходил в офис к брату и не мог отделаться от мысли, что хорошо бы Сëмку туда пристроить.
В экологическом строительстве я понимаю примерно нихуя, но Сëмка разобрался бы. Он во всём быстро разбирается и сечёт.
Брат показал мне свой кабинет, познакомил с сотрудниками, которые называли его Сергеем, сказал, что выделил для меня стол у окна, что коллектив молодой — быстро освою и вольюсь.
Я поблагодарил и обещал подумать.
"Отлично выглядишь, — заметил брат. — И улыбаться, оказывается, не разучился. Мама говорила, я не поверил", — он усмехнулся.
"У меня всё хорошо", — осторожно ответил я.
"Мама списывает на терапию. Но дело ведь не в ней? Я хочу сказать, не только? " — уточнил он.
"Не только", — я не стал пояснять про новую личную терапию.
"У тебя появились... или... ты с кем-нибудь встречаешься?"
"Угу. Типа того".
"Это... " — брат замялся.
Надеюсь, это девушка.
Я без труда, угадал, о чём он думает.
Мама с Серëгой считали тягу к парням частью моей сдвинутости. Так им было проще.
Я переспал с девушкой брата, чтобы он утëрся, хотя это было тупо и подло. Серёга не хотел младшего брата-гея, вот и получил что получил.
Я осознавал, что поступил, как чмо, но на тот момент был настолько невменяемым, что забыл обо всём на следующий же день и вспомнил только спустя несколько месяцев, когда оклемался.
Я сделал вид, что тороплюсь и проигнорировал вопрос. Пусть думает, что думается.
Дверца духовки хлопает, в ванной начинается беспредел.
Сëмка ругается и уносится, теряя по пути шлёпанец.
Подбираю обувку этого недозолушка и топаю следом.
Стены и потолок содрогаются. Сëмка восседает на трясущейся стиральной машинке, одной рукой он упирается в стену, второй — цепляется за боковину.
Но и под Сëмкиным весом стиралка прыгает, как нахлеставшийся волшебного нектара мишка Гамми.
Зеркало звенит, штукатурка крошится, лампочка в белом овальном плафоне мигает.
Я приделал специальные ножки, но стиралка взбрыкнула и посбрасывала их, как бешеная коза, неугодные ей подковы.
— Если произойдёт восстание стиралок, эта машинка займёт пост главнокомандующего. Помяни моё слово! — кричит Сëмка прерывающимся голосом. — Смотрел фильм, где парень путешествовал в летающей стиралке?
— Не.
Я ловлю Сëмкину ногу, надеваю шлëпанец, он тут же слетает.
— А ужастик про машинку, которая пожирала людей?
— Нет.
Кладу ладони по краям от Сëмки, вибрация проходит по всему телу, пронизывает внутренности, взбивает кровь в пену.
Барабан вращается, в круглом окошке мелькают знакомые трусы, носки, рубашки, футболки, полотенца, хвост кого-то из плюшей-брошенок.
— Зря. Зато теперь смотри в оба!
Я пристально слежу за круговертью белья.
Если бы я не накосячил, меня бы, возможно, отпустило. Я бы учился дальше там, где хотел и где не засыпал на парах, и не чувствовал свою пустоту и бессмысленность.
Или если бы папа не заболел, Серёге не пришлось строить из себя взрослого, рвать жилы и оправдывать ожидания.
И не пришлось бы за меня отвечать.
А меня бы не воротило от его гиперответственности, и мы бы не рассорились так, что до сих пор общаемся, как манекены.
Если бы мама доверяла мне чуточку меньше и не давала тачку, я бы не облажался по полной.
И ни о чём бы не жалел. Не возвращался мыслями то туда, то сюда, не блуждал в вечном поиске поворота не туда.
Но ведь без всех этих событий я бы не оказался в своём институте, и Сëмка меня не заприметил бы.
А без Сëмки я не решился бы рискнуть и не осмелился ещё раз попытаться найти баланс между мной одним и мной другим, где посередине притаился истинный я.
Мне ещё предстоит до него, то есть до себя, добраться.
За круглым окошком проплывают звёзды и синяя планета Уран, жарко горит солнце, которое когда-то поглотит землю, луна пышет льдом.
Высадимся возле вооон того астероида, Сëмка поправляет круглый шлем, похожий на лампочку.
На мне тоже шлем и отливающий изумрудным скафандр с буквой Р с левой стороны груди.
Мы карабкаемся по железной лестнице в остроносый тубус с шестью высокими колëсами. Усаживаемся напротив приборной панели, пристегиваемся белыми эластичными ремнями крест на крест.
Сёмка переключает рычаги с набалдашниками-рукоятками, нажимает на выпуклые кнопки.
Гиперболический тормоз, приказывает он.
Под сидением я нахожу ручку, давлю и отпускаю.
Мы трогаемся.
Тубус трясётся по ухабам, взбирается вверх по крутому склону и съезжает вниз.
Мы медленно огибаем неровный бок астероида. В чёрной бездне над нами мелькают и кружатся серые камни, напоминающие крохотные планетки из детской раскраски.
Среди бугров, рытвин и траншей стиральные машинки воюют с роботами-транзисторами, совы ухают на корявых деревьях, необъятную водную гладь прорезает корабль, на носу которого, гордо выпятив грудь, стоит граф Толстой, за его спиной свиньи в цилиндрах и пышных юбках танцуют мазурку. На берегу стадо длинношеих динозавров лениво щиплет траву.
Мы ускоряемся, чëрно-белый отбойник стремительно приближается.
Я не успеваю подумать, откуда он взялся.
— Это типа лишнее, — произносит над ухом Сёмкин голос.
Мелодично звонят серебряные колокольчики, я часто-часто моргаю.
...........................................
Сёмка выгребает влажное бельë из притихшей стиралки и благодушно мурлыкает себе под нос.
— Подержи-ка!
Он шлёпает мне на руки кучу сырых перекрученных вещей, тянет верёвку. Колесо-сушилка плавно съезжает с потолка.
Развесив вещи, Сёмка до отвала закармливает меня мясохлебом и вручает забитый до отказа пластиковый контейнер. Второй такой же он складывает с собой в рюкзак.
Я провожаю Сёмку до Джамала и беспрерывно думаю, что же это он со мной сотворил – загипнотизировал, надурил, подключил к эгрегору, околдовал...
У магазина уже ждёт грузовая газель.
— Ну пока.
Сёмка шагает к фырчащей машине, но я удерживаю его за капюшон. Очень коротко и очень-очень крепко придавливаю его к себе и сразу выпускаю.
Сёмка таращит глаза, подбородок и край века дёргаются.
— Мы уже отгрустили, — строго напоминает. — Иди и доделывай.
— Пойду, — я послушно киваю. — Доделаю. Сегодня доделаю.
Сёмка пихает меня к переходу, долго машет, строит рожи и показывает факи.
Я отвечаю тем же, за что получаю нагоняй от проходящей мимо старушки с сетчатой авоськой: взрослые парни, а без мозгов, на завод вас надо или в армию.
В армию стиральных машинок.
Я не умею рисовать, но дома изрисовываю целый блокнот астероидами, воюющими стиралками, свиньями, динозаврами и совами.
После включаю ноутбук и открываю контейнер с мясохлебом.