Премьера
«Легенда о лесной колдунье»
Финал
Литтл — Флоренс Мидоу
Колдунья — Майя Уэллс
Возлюбленный — Фредерик Коулман
Три сойки — Николь Хокинс, Йонг Сон Пак, Алита Серрано
Четыре волка — Майкл Грин, Артур Венсан, Джулия Гордон, Марлен Краузе
Темные силы / лес кордебалет
Всё возвращается к началу, и история Литтл подтверждает это. Три скрипки и три сойки встречают в лесу девушку, сбежавшую от прошлой жизни. Птицы счастливы вновь видеть прекрасное создание, они чувствуют, что та пришла освободить их от зла, к которому они привыкли, но не полюбили. Сойки кружат в маленьких прыжках бризэ вокруг Литтл, ведут ее за собой, и та подчиняется. Она понимает, что выбора у нее больше нет. Точнее, свой выбор она сделала, и пришло время столкнуться с последствиями.
Сначала к скрипкам присоединяется виолончель, потом добавляется контрабас, и зрители понимают, что впереди их ждет нечто темное и могущественное. Их ждет колдунья.
Свет на сцене пропадает, а когда появляется вновь, то Литтл уже приближается к зловещей хижине. Несколько звонких нот, вспышка света — и посреди сцены появляется колдунья. Ее злости нет предела, она не медлит, а сразу же исполняет гротескную вариацию, чтобы напомнить всем о силе своего характера. Лес подчиняется колдунье, он весь — ее дом тьмы, и никто не смеет вмешиваться в дела ее дома. Колдунья вызывает Литтл на дуэль. Одно сражение девушка уже проиграла, но сражение — это еще не вся война, и Литтл собирается с силами, чтобы противостоять колдунье.
Их долгий, яркий, свирепый па-де-де становится самым впечатляющим дуэтом всего балета. Зло против добра. По крайней мере, так считают они сами. Никто из них не думает об относительности, никто не догадывается, что они обе на самом деле являются двумя сторонами одного целого. Пока еще неведение окутывает сцену, и две героини отчаянно верят, что только одна из них спасает лес, в то время как другая губит величественную природу. Они знают, что двоим им нет места среди вековых деревьев, поэтому кому-то придется отступить, признать свою слабость, смириться с силой соперницы.
Колдунья исполняет тридцать пируэтов. Ее тело не вздрагивает ни на секунду, она уверенно швыряет свой оточенный до идеала танец и насмехается над деревенской простушкой. Смех ее, однако, обрывается, когда неожиданно Литтл тоже совершает тридцать пируэтов. И не останавливается. На тридцать пятом повороте колдунья вскидывает свои руки в черных перчатках к небу и призывает грозу. Лишь раскаты грома и вспышки молнии заставляют Литтл перестать кружиться. Она на миг замирает, пораженная силой колдуньи. Иметь такую власть над природой, над живой материей... Литтл только сейчас начинает понимать, насколько велика мощь колдуньи. И она начинает догадываться, зачем она на самом деле вернулась в лес.
Молнии сверкают по всей сцене, и борьба прекращает быть лишь метафорической. Между Литтл и колдуньей разгорается самая настоящая схватка, и обе героини мечутся, вцепившись друг в друга, вокруг хижины, пока в один момент Литтл не срывает перчатки. Колдунья теряется, а Литтл использует это мгновение, чтобы окончательно расправиться со злодейкой. Она душит колдунью собственными руками, пока они обе кружатся под целый оркестр инструментов.
Тишина наступает внезапно. Никаких звуков, ни одного шороха не слышно в течении целой минуты. Все, и герои, и зрители, осознают, что же сейчас произошло.
Колдунья повержена. Она бездвижной тушей лежит на земле, в своей чёрной мантии, словно клубок потрепанных ниток. Она больше не внушает ни страха, ни уважения. Из властительницы своего мира она превратилась в его очередную пылинку.
А что же Литтл?
Сойки и волки осторожно подкрадываются из-за кулис к девушке, они смотрят на нее, склоняясь в реверансах, и с нетерпением и боязнью ждут, что же случится дальше. Что будет, когда Литтл поймет, что она изменила не только жизнь леса, но и саму себя.
Литтл останавливает ветер. Литтл приглашает солнечный свет. Литтл совершает всё это лишь благодаря своей воле, и она наконец понимает, что отняла не только жизнь колдуньи, но и забрала себе ее силы.
Она сама стала лесной колдуньей.
Улыбка озаряет нежное лицо. Девушка взмахивает рукой, и звери собираются в круг вокруг нее и начинают водить воздушный хоровод под чарующую мелодию арфы и флейт. Лес впервые за долгое время кажется наполненным идиллией, и теплота разливается по всей сцене.
Литтл наслаждается своим триумфом, новой ролью, новым домом. Она смотрит, как волки, которые еще недавно пытались ее загрызть, теперь с абсолютным подчинением в темных глазах ждут ее приказаний. И Литтл вдруг понимает, что власть надо использовать. Один щелчок — и хоровод рассыпается. Литтл дает свой первый приказ волкам, и остается смиренно ждать его выполнения.
Сойки исчезают среди деревьев, они чуют неладное. Минуты радости и облегчения оказались действительно лишь минутами, а не вечным освобождением. Сойки понимают, что совершили ошибку, когда привели Литтл в хижину, но теперь уже ничего не исправить.
Вскоре на сцене появляется возлюбленный Литтл. Жених, но не ее. Муж, но совсем с другой женой. Напуганного юношу бросают на колени волки, приволочившие его в своих известных отточенных прыжках кабриолях, и тот озирается по сторонам в попытке понять, что он здесь делает. Еще недавно он гулял на своей свадьбе, а теперь вокруг него высокие деревья, а перед самыми глазами стоит незнакомая женщина в серебряной мантии и венком цветов на голове. Юноша приглядывается и вдруг понимает, что женщина вовсе не незнакомка. Перед ним стоит Литтл, та самая невинная девчонка, с которой он так некрасиво обошелся.
Юношу пробирает дрожь. Он пытается подняться на ноги. Но Литтл вращается в хлестком фуэте, и ее возлюбленный снова падает. Она больше не отпустит его. Она отомстит за все свои обиды. Раз он не захотел принадлежать ей, так пусть он останется один навечно. Литтл сделает так, чтобы ни одна живая душа не захотела приближаться к этому когда-то красивому юноше. Литтл знает, как заставить всё живое отвернуться от человека. Нужно всего лишь превратить его в чудовище.
Лес приходит в движение и обступает юношу со всех сторон. Ему не выбраться из густого кокона листьев и веток, он заключен в клетку, и никакие вопли не спасут его из этой тюрьмы.
Солнце снова уходит за тучи, и на лес опускается темнота. День сменяется ночью, зима приходит за летом, но кое-что все-таки остается неизменным. Тяга к господству, власть над слабыми, повелевание чужой волей — это, что было, есть и будет всегда. То, что не сотрет и не сметет ни одна другая сила. На место одной колдуньи всегда приходит другая, потому что мощь никогда не существует сама по себе, только в чьих-то руках. В ладонях, которые не боятся окраситься в красный, не пугаются дотронуться до грязи, не страшатся взять то, что заманчиво сверкает обещанием лучшего благо.
Литтл прошла весь путь и нашла свой собственный выход. Она верит, что теперь уж точно обретет долгожданное счастье. В ее руках власть — она заслуживает покоя. И пока весь лес, все, кто хоть на миг появлялся на этой сцене, под величественную музыку оркестра склоняется перед ней, Литтл будет надеяться, что она не ошиблась.
Занавес.
***
Никто не мог понять, почему Майя не встает с пола, когда занавес уже опустился. У артистов было полминуты, чтобы освободить сцену и приготовиться к поклону и бурным аплодисментам, поэтому кто-то предложил просто оттащить павшую колдунью за кулисы, а потом уже разобраться в ситуации. Приходилось действовать очень быстро, потому что испортить идеально отыгранный балет на финальной ноте точно никому не хотелось.
— У нее, что, шок? — недоумевал кто-то из кордебалета.
— Может, ей стало плохо...
— Она ничем не ударилась?
— Ладно, пусть отдыхает, без нее выйдем.
— Но это же одна из главных ролей...
Танцовщики перекрикивали друг друга, а занавес уже вновь разъезжался в стороны. Кордебалет занял свои места и лучезарно улыбался, зная, что свои аплодисменты артисты получают лишь из вежливости, а не искреннего восхищения.
— Давайте я переоденусь в колдунью, — предложила вдруг Дакота и получила в ответ лишь косые взгляды. Балерина никак не могла принять свое поражение даже тогда, когда всё уже осталось позади.
— Зрители заметят подмену, они не настолько слепые, — Винсент посмотрел на Этвуд каким-то чересчур многозначительным взглядом, что та даже смутилась. — Будем без колдуньи. Пусть думают, что и правда умерла, — еще один такой же взгляд. Винсент явно хотел добавить что-то еще, но Дакота не желала это слышать.
Вороны и сойки кружили на сцене, волки бродили вокруг елей, зайчики и белочки боязливо выглядывали и прятались снова за кулисы. Всё больше артистов появлялось на сцене, и с каждым новым человеком гул в зрительном зале становился сильнее, восклицания — громче, ладони — краснее от боли и восхищения.
Все ненадолго забыли про Майю, которая лежала на холодном полу в последней кулисе без сознания и пропускала овации в свою честь.
Все решили, что ничего страшного не случилось. Но Дакота Этвуд знала правду. Пока никто не обращал внимания, она проверила пульс и прислушалась к дыханию. Признаков жизни Уэллс не подавала. Яд, который они с Флоренс, словно обезумевшие, старательно подмешивали танцовщице при каждой возможности, действительно сработал. Но, к сожалению, слишком поздно.
— Только ты могла так меня подставить, — шепнула Этвуд в ухо, которое уже не слышало. — Сдохнуть ни перед, ни даже во время, а именно после выступления, когда вся работа проделана. И смысл? Надо было использовать нож или еще что-нибудь более убедительное, а не какой-то порошок из хозяйственного отдела, — в ее голосе звучало отчаяние. Она несла чушь, сама не верила своим словам, но никак не могла остановиться. В тот момент Этвуд казалось, что она могла бы ворваться в театр и с бензопилой, лишь бы выйти на сцену в костюме колдуньи.
Она сходила с ума от того, что потерпела настолько ужасающее поражение.
— Дакота! — крикнул кто-то. — Твой выход!
Дакота бросила взгляд на бездыханное тело и побежала на сцену. Она знала, что аплодисменты получит скромные, вовсе не такие, какие заслуживала. Хотя ничего она на самом деле и не заслуживала, если быть честной с самой собой. Вялая партия, одна лишь картина, у нее не было шансов получить желаемое внимание без Литтл или колдуньи. И вот она осталась ни с чем. Возможно, вечером в ванну ей стоит захватить с собой к бокалу вина еще и лезвие.
Весь зал аплодировал стоя, некоторые женщины утирали выступившие слезы, но в основном все улыбались, кричали, почти что визжали, так они старались показать артистам свое признание их таланта. Зрелище в зале выглядело эпично, но Этвуд знала, что люди по ту сторону сцены способны на большее, она боялась того момента, как задрожат стены, когда самой последней появится Флоренс и затмит собой всех остальных танцовщиков. Мидоу, в отличии от Дакоты, как раз-таки заслужила свой звездный час.
— Она прекрасна, — прошептала Ивонн и тоже смахнула слезинку. Только дурак бы не признал, какое сильное впечатление произвела их новая балерина на зрителей.
Флоренс подбежала к самому краю сцены и сделала несколько пируэтов. Тут же к ней с двух сторон подбежали нарядные мужчины и женщины с красными розами, розовыми гвоздиками, белыми хризантемами и другими букетами, для которых у нее точно не было дома достаточно ваз.
В центральной ложе на балконе Флоренс встретилась глазами с тетей и улыбнулась ей. Та помахала племяннице в ответ. Одри Эддингтон явно осталась довольна результатом своей работы.
Артисты взялись за руки. Поклонились. Раз, второй. Потом цепь распалась, и они сами начали хлопать, зная, что сейчас будет минута славы для дирижера, для хореографа, для их художественного руководителя. Во время премьеры на сцену выходили все, кому только не лень.
— Мидоу, иди сюда, — Дакота позвала звезду вечера и указала на кулису.
— Что такое? — прошептала Флоренс, когда девушки скрылись со сцены.
— Майя не дышит. Кажется, сработало. Но какой в этом толк, я все равно не станцевала ее партию. А теперь у нас еще и труп. Шикарно! У меня из-за тебя вообще крыша слетела. За эти два месяца я натворила столько непростительных гадостей, что меня даже в ад не примут, только в психушку, — Этвуд разглаживала свое белое платье невесты, которое она ненавидела всем сердцем.
— Зато на всех следующих спектаклях колдунью будешь исполнять ты. У них нет другого выбора. Партия твоя. Мы всё равно выиграли.
— Ты выиграла. Ни один другой балет не будет важен так, как сегодняшний, ты прекрасно это знаешь. Я видела, как Одри пялилась на тебя. Любовалась своим птенчиком. Меня она даже не заметила, — на глазах Дакоты наворачивались слезы. Она чувствовала себя такой несчастной. Измученной, сломленной идиоткой, которая отдала слишком много ради того, чтобы ничего не получить взамен.
Флоренс попыталась обнять балерину, но та не далась.
— Все эти убийства, вся эта кровь, вся мерзость — всё напрасно. Я не получила ничего с этого. А ты получила всё, что хотела, да к тому же еще и развлеклась. Подлая сука, — Дакота хотела плюнуть в лицо Флоренс, но в последний момент сдержалась.
— Дакота, не начинай по новой. К тому же, еще не всё потеряно. Я знаю, что потом будет закрытая встреча в кабинете Габриэллы. Может, нас все-таки ждут новости...
— Ага, как тебя прямо сейчас засунут в Королевский.
— Ну, это вряд ли...
Обе понимали, что это возможно. Выступление Флоренс заслуживало молниеносного повышения по карьерной лестнице.
Габриэлла на сцене уже произносила какую-то вызубренную речь, якобы хвалила своих артистов и отдавала должное всем, кто приложил руку к созданию «Легенды о лесной колдуньи», которую она на самом деле терпеть не могла. В последний момент ее вынудили сдаться и вернуть оригинальную задумку с трагичным финалом. Два человека было виновато в том, что ей пришлось согласиться на это унижение. Над художественным руководителем Королевского балета у нее власти никакой не было, как раз наоборот, а вот своего собственного хореографа она точно теперь собиралась проучить.
Аплодисменты длились уже вечность, и пора было Литтл последний раз выглянуть к зрителям на завершающий поклон, но Этвуд крепко держала звезду за руку.
— Я убийца, — сказала Дакота с самым серьезным выражением лица.
— Я тоже. И все-таки нас ждет успех. А теперь я пойду. Долг зовет.
Дакота осталась одна. Все танцовщики сверкали на сцене, но ей там не было места. Она вновь посмотрела на Майю и поняла, что действительно жалеет о всех своих поступках. Жалеет о пощечине Флоренс на первой неделе репетиций, жалеет о драке, об обмане, о том, что пошла на поводу своих желаний. Она ничего не добилась. Одри Эддингтон никогда не выберет ее. Всё было зря. Каждый прожитый день в подготовке легенды имел столько же значения, как одна песчинка на огромном пляже.
Главная солистка Портенума больше не хотела выходить на сцену. И, возможно, уже не захочет никогда.
В гримерку Этвуд вернулась самой первой. Все еще оставались в свете софитов, но Дакота не хотела выходить на свет. Она быстро переоделась, бросила костюм на пол, выкурила у окна одну сигарету и вызвала такси. Она планировала поехать домой и горько-горько поплакать перед камином.
Она не застала скорой помощи и новой порции криков и всхлипов танцовщиков, когда стало известно о смерти Майи. Никто пока не знал, что Уэллс отравили мышьяком, что неделю подсыпали ей в кофе и алкоголь крысиный яд. Всё это станет известно чуть позже, а пока театр сходил с ума от ужаса новой смерти. Если бы Дакота осталась, она могла бы успокоить артистов, что больше уж точно никто не погибнет здесь. Ведь больше ей не к чему было стремиться.
Флоренс же страдала вместе со всеми. Она старательно исполняла свою роль и после балета. Маска невинности крепко сидела на ее лице, и она так же плакала и вздыхала с коллегами вслед уезжающей машине скорой помощи.
— Это худшая премьера в истории Портенума, — сделал вывод Винсент в своей гримерке и забросил балетки под стол. — Двоих прихлопнули. Я точно следующий.
— Заткнись, Глайд, — выдохнул Теодор и проверил телефон. Дакота на его десяток сообщений и звонков отвечать не хотела. Она всегда исчезала в самый неподходящий момент.
Оба парня молча продолжили собираться, чтобы скорее разойтись по домам. Словно этот вечер ничего не значил.
Уже на выходе из театра, на крыльце, напоминавшем римский портик, Тео с Винсом столкнулись с Ивонн и Юки. Парочка явно уходила вместе. Все четверо остановились и посмотрели друг другу в глаза. Веселый шум вокруг напоминал об успехе премьеры, но никто из компании не чувствовал того самого окрыления, обещанного великим искусством балета.
— Поздравляю, — сказал, точнее, выдавил из себя Винсент.
— С чем? — словно бы искренне не понял Юки.
— С тем, что всё кончилось. И с Рождеством, наверно, тоже. Хотя вряд ли у кого-то есть праздничное настроение.
— А если всё только началось? — спросила Ивонн и потянулась за сигаретой.
— В смысле? — Теодор вскинул бровь. — Премьера прошла. Теперь нам станет легче.
— Думаете, они успокоятся? Перестанут делать всё это, — танцовщица запнулась, — и позволят нам спокойно жить и танцевать.
— Только давайте не произносить имен, — перебил Норман.
На крыльце собрались не только они вчетвером. Другие артисты и гости театра тоже толпились и продолжали делиться впечатлениями. Кто-то говорил о неожиданной смерти артистки. Кто-то рассуждал о волшебстве балета.
— Мы должны что-нибудь сделать. Эти психопатки весь Портенум перебьют, — не унималась Ивонн. Она сразу почувствовала себя легче, когда позволила страху выплеснуться наружу.
— Поверь, на твои партии никто не заглядывается, — усмехнулся Винсент.
— У нас нет никаких доказательств, — без особой уверенности сказал Теодор.
— Но мы и так всё знаем, — не согласился Юки. — И мы знали, что Майя не в безопасности. Так оно и вышло.
Повисла неприятная тишина. Они еще никогда не признавались вот так все вместе друг другу о том, что тревожит их с тех самых пор, как уровень насилия в театре вырос в невероятных объемах. Они не решались обсуждать свои подозрения вслух, боясь показаться параноиками. Но как бы долго правда не скрывалась среди вынужденного молчания, однажды ее терпение заканчивается.
Теодор сделал глубокий вдох и продолжил чуть более тихим голосом:
— Предлагаю дождаться завтрашнего дня, когда станет известно, о чем договорились Габриэлла с Одри. Может, случится что-то судьбоносное. Может, кого-то из них заберут в Королевский, и тогда всё точно останется в прошлом. Вы знаете, я не буду идти против... против нее. Я просто хочу, что мы вновь зажили мирно, как два месяца назад.
— Все этого хотят, — шепнул Юки.
— Значит, до завтра. А там видно будет, — подытожил Винсент. — Вы сейчас куда? Не хотите со мной по бокалу или пинте?
Желающих присоединиться к пьянке Глайда не нашлось. Так что они простились и разошлись в разные стороны в тревожном ожидании нового дня в Портенуме.
***
Артисты чувствовали, что попали в петлю времени. Таинственность смешивалась с волнением и предвкушением, все ждали, с какими же новостями их любимый и в то же время ненавистный хореограф Уильям Марло переступит порог большого танцевального зала. Всё это напоминало самую первую репетицию "Легенды о лесной колдунье" за исключением лишь некоторых неприятных деталей.
Каждый был занят своим делом в тревожном ожидании. Одни танцовщики разминались у станка, другие рассматривали себя в зеркалах, третьи продолжали переписываться с друзьями в мессенджерах, сидя на холодном полу. Все выглядели увлеченными, однако на уме у них было одно и то же.
— Странно, что они обе опаздывают, — заметил Винсент и уселся на пустой стул из третьей гримерки. — То, что нам расскажет Уильям, наверняка изменит жизнь одной из них.
— Все мы знаем, что Флоренс отправится в Королевский, а Дакота снова прилюдно потерпит поражение. И знаете, мне совершенно не хочется становиться свидетельницей... — Ивонн сдувала пылинки со своего постиранного розового боди.
Юки разминал стопы и предпочитал не вмешиваться в разговор. Похмелье пока не прошло, и он очень хотел вернуться в постель вместо того, чтобы вариться в танцевальных сплетнях.
Теодор по привычке проверил сообщения, но Дакота молчала. Она перестала с ним разговаривать после зимнего вечера, и что-то ему подсказывало, что их былую дружбу уже не вернуть. Бывшая подруга стала проводить слишком много времени с Мидоу, и все-таки они выглядели не столько подругами, сколько... заговорщицами? У Нормана долго не получалось подобрать нужное слово, но сейчас, стоя у стены с одной ногой на станке и приседая под собственный плейлист, он решил, что слово подобрал хорошее.
— А вы видели статью о нас в Гардиан? — вдруг вспомнила Ивонн о том, что прочитала сегодня в метро по дороге на работу.
— И что пишут? — спросил Тео.
— Новый виток в истории балета. Жестокая история в обманчивом костюме детского утренника. Достойный соперник великого "Лебединого озера". Что-то такое.
— На сайте театра билетов на следующий спектакль уже нет, — сказал Винсент и показал коллегам экран телефона.
— Неужели у нас и правда всё получилось? — улыбнулась Ивонн. — А я так боялась, что людей отпугнет настроение легенды.
— Может, нам все-таки выдадут премию, — подметил Юки, и остальные закивали.
Репетиция должна была начаться с минуты на минуту. Сегодня в планах стояло трезво оценить вчерашнее выступление и подправить шероховатости, которые в ярком свете вылезли наружу. К вечеру через три дня "Легенда о лесной колдунье" должна стать еще лучше. А еще ведь нужно выбрать нового человека на партию колдуньи...
— Вы на похороны пойдете? — спросила Ивонн.
— Отношения у нас были сомнительные... — ничего нового Теодор не сказал. С кем, интересно, отношения в труппе были другого характера.
— С Людвигом мы тоже не особо дружили, однако... Боже, хоть бы больше никто не умер, я не выдержу! — Ивонн бросилась к станку, как к спасительному кругу.
Остальные присоединились к ней. Главное — работать и надеяться, что беда обойдет тебя стороной.
Ровно в десять часов в зале появились последние три человека. Дакота и Флоренс юркнули в толпу, как будто бы не хотели привлекать к себе никакого внимания. Не заметить их, однако, было крайне сложно. Косые взгляды и шепот ненадолго замелькали и зазвучали в труппе, но вскоре весь интерес переключился на хореографа. Уильяма Марло приветствовали аплодисментами. Он не постеснялся снова поклониться, улыбнуться, поклониться еще раз, хохотнуть, а потом один раз хлопнуть в ладоши, чтобы включить рабочее настроение.
Танцовщики притихли.
Уильям по традиции встал в середину зала. Подождал, пока вокруг него образуется огромный круг.
— Вы молодцы! — сказал Марло, и все вновь зааплодировали. — Легенда получилась превосходной! — новая порция оваций. — Я горжусь вами и, не буду скрывать, горжусь собой. Моя мечта наконец-то сбылась, и я вам вечно буду благодарен за то, что помогли мне превратить мою давнюю задумку в настоящую сенсацию.
— Мы читали новости! — выкрикнул Винсент.
— Все в восторге! — добавила Ивонн.
— Отдельное спасибо, — продолжил Уильям, — нашей новой звезде Флоренс Мидоу, которая своим мастерством и талантом взорвала весь зал.
Флоренс слегла улыбнулась, словно всё это не имело для нее никакого значения.
— Не все, однако, смогли выдержать мощность и напряжение "Легенды о лесной колдунье", — добавил Марло. — Уже второй человек скончался из-за постановки, и, конечно же, мы все скорбим и будем помнить о Майе Уэллс. Она превосходно выступила, но сердце ее не выдержало. Мне так жаль. Правда. Надеюсь, эта трагедия послужит вам напоминанием, что ничего нельзя ставить выше своего здоровья. А сейчас давайте обнимемся, — предложил вдруг Уильям, и вся толпа тут же бросилась к хореографу за горячими объятиями.
Несколько минут труппа верила в то, что самое страшное позади, что их успех спасет театр от будущих несчастий, что белая полоса окажется для них фоном.
— А можно узнать, что сказала по поводу нашего балета Одри Эддингтон? — уверенный голос Дакоты Этвуд вторгся в праздничную атмосферу.
Все снова встали в круг. Затаили дыхание. Дакота же выглядела готовой нападать, если то, что ей сейчас скажут, не совпадет с тем, что она хотела услышать.
— Об этом я тоже хотел с вами поговорить, — Уильям прочистил горло. Стало понятно, что он волнуется. — Не будем вспоминать все те сложности, через которые нам пришлось пройти, чтобы получить эту постановку. Все мы столкнулись с ложью и несправедливостью. Обманывал я, обманывали меня. Мы все, к сожалению, узнали, что Габриэлла Пейдж презирает нас, что добиться желаемого можно чаще всего лишь темными путями, но давайте попробуем представить, что цель оправдала все средства. Что то, что у нас получилось, стоило своих усилий.
— Что сказала Одри Эддингтон? — Этвуд повторила вопрос.
Вся эта мишура, дурацкая похвала, жалкие попытки хореографа увильнуть от самого главного раздражали Дакоту. Она хотела понять свое будущее. наконец-то принять неизбежное и расслабиться. Остальное казалось лишь помехой.
— Если честно, я не уверен, как правильно вам сказать. Хочу, чтобы вы порадовались вместе со мной. Хотя понимаю, что реакция, скорее всего, будет обратной, такие уж у нас порядки в сфере искусства.
— Мидоу забирают в Королевский? — Глайд произнес то, что было у всех на уме.
— Никого никуда не забирают, — отмахнулся Уильям. — Точнее, забирают. Но... — долгая пауза. Слишком долгая, чтобы означать хорошее. — Одри Эддингтон предложила мне работу. Она сказала, что мои идеи и хореография заслуживает сцену большего размаха. Мы вчера долго общались после премьеры, и она без остановки заваливала меня комплиментами. Сказала, что легенда получилась настолько потрясающей, что ее нужно как можно скорее представить лучшей труппе Англии. Противиться, говорю вам честно, было сложно. Более серьезного предложения я не получал никогда в жизни. К тому же Габриэлла давно хочет избавиться от меня, мы с ней не сходимся ни в каких вопросах. Предложение Одри Эддингтон обрадовало и ее тоже. Два зайца одним ударом. Пейдж избавится и от меня, и от постановки. Вот так.
То, что отобразилось на лицах артистах, не смог бы нарисовать ни один признанный великим художник. Всё разочарование мира собралось в одном холодном помещении и размазалось грязью по каждому танцовщику. Ненависть, непринятие и непримиримость заструились из еще недавно пылающих огнем счастливого предвкушения глаз.
А они только пару минут назад обнимали этого человека. Хореографа, который им нагло врал, сжимая их в своих сильных руках. Хореографа, который решил, что они не достойны его балета.
— В декабре мы еще поработаем вместе и один раз представим легенду публике. Но с нового года я ухожу. Надеюсь, вы всё понимаете. Ведь так?
Вместо ответа труппа разрушила круг. Танцовщики взяли брошенные у стены сумки и рюкзаки и потянулись к выходу. На Уильяма Марло никто больше не смотрел. Видеть его, казалось, унижает их достоинство.
Вскоре в зале остались лишь трое. Даже Энди не смог продолжить работу. Да и не было больше никакой работы, раз танцевать под его музыку было некому.
Дакота и Флоренс стояли напротив Уильяма и ждали, что еще он им скажет. Будет ли он придумывать новые оправдания, пытаться перевести стрелки, надеяться, что балерины его простят.
Марло молчал.
— Неужели всё было напрасно? Я станцую Литтл лишь раз? Об этом просила вас моя тетя?
— О тебе мы вообще не говорили. Но ты можешь сама с ней пообщаться. Вдруг она захочет взять тебя в труппу. Ты ведь и правда показала всю себя.
— Я не хочу в ту труппу, — сказала Флоренс, чем удивила обоих. — Я хочу танцевать Литтл здесь, в Портенуме. И чтобы Дакота танцевала колдунью.
— Солнышко, — улыбнулся Уильям, — но так не будет. Дакота станцует колдунью один раз. Но потом легенда не появится больше в афише. Всё уже решено. Мне жаль, если вы расстроены, но так будет намного лучше для моего балета.
— Этот балет не только твой, — сказала Дакота. — Он принадлежит всем нам. И просто так отнимать его у нас у тебя нет права, Уильям.
Хореографу не нравилось, как затянулся разговор. Он бы уже с радостью пошел собирать по коробкам свои вещи, складывать дипломы, чашки, флешки с музыкой и остальное барахло вместо того, чтобы выслушивать нытье балерин. Так что он решил действовать смелее.
— Если вам еще есть, что мне сказать, то предлагаю продолжить разговор завтра. Очень надеюсь, что вы к этому времени остынете, — Марло потрепал обеих девушек по макушкам, улыбнулся своими белыми зубами и постарался как можно быстрее покинуть место своего преступления.
Театр заметно опустел, хотя день только начался. Танцовщики балетной труппы самовольно устроили себе выходной, чтобы пережить обрушившееся на них горе. Потерять коллег — это одно, но потерять балет, в который они вложили не просто силы, но и всю свою сущность, физическую и духовную, — это совершенно другое, и даже сердца артистов кордебалета сжимались от боли.
"Легенда о лесной колдунье" вспыхнула как комета на ночном небе и растворилась во тьме. О ней будут помнить. Но никто в Портенуме больше не увидит ее.
— Позвони тете. Уверена, если ты хорошенько попросишь, она заберет тебя к себе, — Этвуд подошла к открытому пианино и сыграла легкую мелодию одной рукой.
— Думаешь, я смогу бросить тебя? После всего, через что мы прошли? — Флоренс положила свою руку на клавиши и присоединилась к нежной композиции. Совместная работа у них всегда получилась безупречно.
— Подумаешь, пара убийств. Всё равно они оказались зря. Теперь нас ничего не связывает.
— Мне так не кажется, — Флоренс взяла Дакоту за руку и посмотрела ей в глаза.
Балерины закрыли пианино и вышли в середину зала. Они встали в пятую позицию, подняли округленные руки над головой и ненадолго закрыли глаза. Медленные вдохи и выдохи, чтобы погрузиться в момент, поймать волну спокойствия, отогнать все шумные мысли.
— Последняя сцена легенды. Три, четыре, — сказала Флоренс, и тела обеих танцовщиц заработали как часы.
Им не нужна была музыка, декорации, зрители.
Им нужны были их сильные тела, изящные движения и родственная душа рядом.
Литтл ловко уклонялась от колдуньи, а потом сама набрасывалась на нее. Колдунья же грозно махала руками, а потом падала сраженная на пол. Героини свирепствовали в борьбе, хотя исполнительницы знали, что они обе уже проиграли. Но зато как красиво это выглядело! Пируэты, кабриоли, арабески, аттитюды, батманы, бризэ, фуэты — хореография легенды блистала всё так же ярко, как и всегда. Созданные образы захватывали разум, и партии исполнялись без единого изъяна.
Пусть Уильям Марло верит, что "Легенда о лесной колдунье" сможет повторить успех в Королевском балете, пусть Габриэлла Пейдж радуется, что ей удалось освободиться от оригинальной постановки и пусть Одри Эддингтон притворяется самым значимым человеком в современном театральном искусстве. Портенум может закрыться, труппа можем распасться, а небо может упасть на головы смертных, но этот балет, это редкой красоты творение будет вечно жить в двух пылающих сердцах.
Когда балерины спускались по той самой лестнице навстречу впервые за два месяца свободному от работы дню, Дакота усмехнулась:
— Кстати, десяток партий ищут новую солистку. Может, хочешь что-нибудь себе? Мачеха в "Золушке", кормилица в "Ромео и Джульетте" или вот, например...
— Одетту в "Лебедином озере", — перебила Флоренс.
Дакота открыла тяжелую дверь и пропустила Мидоу на улицу:
— Эта партия пока занята. Все главные партии заняты.
— Ты знаешь, всё может измениться, — улыбнулась Флоренс и придержала дверь для Этвуд.
Крупная снежинка упала на теплую щеку ведущей солистки Портенума и тут же растаяла. Рождество незаметно прошло, однако еще не все подарки были вручены и получены, а традиционный праздничный глинтвейн в кофейне у дома Дакота выпить не успела. Всё время она посвятила легенде, но теперь у нее наконец-то появилась возможность порадовать себя и близких.
— Ты со мной? — Дакота кивнула в сторону метро.
— Рискну, — Флоренс теплее укуталась в шарф.
Театр остался позади.