Глава 4 передачка
Прошла неделя с того ночного разговора. Камера по-прежнему оставалась их маленьким миром — отрезанным от остального, наполненным своими ритуалами. Они не стали болтливыми друзьями, но между ними прочно укоренилась тёплая, спокойная тишина. Они делили пространство без напряжения, иногда перебрасывались короткими фразами, шутили — сдержанно, но искренне. Кажется, оба начали привыкать. Друг к другу — точно.
На пятый день Хан заметил, что Минхо больше молчит, чем обычно. Он сидел на своей койке, уткнувшись взглядом в стену, словно что-то обдумывал. Хан хотел спросить, но не стал. Он уже знал: если Минхо захочет — сам скажет. А если нет, значит, не время.
На шестой день Хан получил передачку.
Охранник бросил на него усталый взгляд, когда вызывал его к решётке. Хан вышел, и через минуту вернулся с пакетом — не слишком большим, но явно полным. Камера словно наполнилась другим запахом. Настоящим. Домашним.
Хан разложил содержимое на своей койке: рисовые пирожки, сушёные фрукты, несколько пакетов лапши, сладости, что-то в пластиковом контейнере — пахнущее специями и чем-то таким, от чего сердце щемило. Внизу лежала сложенная записка с неаккуратным почерком матери. Хан не стал читать её вслух. Просто улыбнулся, чуть грустно, и убрал листок под подушку.
Минхо молча наблюдал со своей койки. Он не приближался, не спрашивал. Но Хан чувствовал на себе взгляд. И в нём не было злости или жадности — только странная, тяжёлая грусть. Почти незаметная, но пронизывающая. Хан вдруг понял: Минхо не получал передач. Возможно, вообще никогда.
— Мамина, — пробормотал Хан, открывая коробочку с домашними кимпабами. — Она всегда делает их слишком острыми.
Минхо не ответил. Просто откинулся на стену и закрыл глаза, будто пытался отключиться от запаха и воспоминаний.
Хан посмотрел на него — и что-то защемило в груди. Он не знал подробностей. Не спрашивал — Минхо не из тех, кто делится прошлым. Но в этот момент Хан почувствовал, что за его грубым спокойствием прячется очень много одиночества. И, возможно, немного зависти к тому, чего у него самого больше нет.
Не говоря ни слова, Хан встал, взял контейнер и подошёл к Минхо. Сел рядом. На тюремные нормы — почти близко.
— На, — тихо сказал он, протягивая открытый лоток. — Моя мама делает много. Даже если бы я ел неделю — всё не осилил бы.
Минхо приоткрыл глаза. Посмотрел на него. Несколько секунд просто молчал. Потом медленно взял кусочек, аккуратно, почти нерешительно.
— Спасибо.
Хан кивнул.
— Осторожно, очень остро.
Минхо попробовал, поморщился от жгучего перца, но не сказал ни слова. Лишь кивнул в знак одобрения.
Они сидели рядом, обмениваясь короткими взглядами, жуя в тишине. Мир по-прежнему был тюрьмой. Но здесь, в этой камере, на пару квадратных метров, снова появилось что-то человеческое. Простой жест — но он весил больше, чем десятки слов.
Хан не спрашивал, почему Минхо грустный. Ему не нужно было объяснение. Он просто хотел, чтобы тот ел с ним — не потому что делиться «надо», а потому что так меньше болит. Так теплее.
Минхо вдруг произнёс:
— Никогда не получал передач. Ни разу.
Хан не удивился. Только кивнул.
— Тогда это первая.
Минхо посмотрел на него и слабо улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой. Короткой, но тёплой.
————————————————————
❤️❤️❤️❤️❤️❤️