Часть 2
Его самый ненавистный кошмар. То, что снится ему на протяжении последнего года. Его родной дом, маленькая квартирка в Мусутафу с двумя комнатами и большой кухней. В коридоре пахнет маминым кацудоном, сама женщина стоит у плиты и мелко режет капусту. Инко Мидория была прямо перед ним, родная и миниатюрная. Она осталась навсегда такой в его памяти. Эти прямые зелёные волосы, большая белая футболка и нежно розовый свитер. Мама всегда носила тапочки дома, каждый раз заставляя и его их надевать. Летом, зимой, неважно.
— Мам? Это правда ты? Что ты здесь делаешь? — На глаза наворачивались слёзы.
— Милый, что за вопросы? Иди скорее кушать, — женщина улыбается с закрытыми глазами, но как только она их открывает, появляется мягкая улыбка и небольшой шок. — Ох, ты так повзрослел! Когда ты успел так вырасти? Вот, что значит, подростковый возраст... за одну ночь вымахал! — Восторгалась Инко, крутясь вокруг сына.
Он так хотел, чтобы это была реальность. Хотел почувствовать её тепло, зарыться в объятиях. Не сдерживая эмоции, он виснет на её шее, захлёбываясь слезами.
— Я так скучал, мам, — тихо шепчет он.
— Мальчик мой, Изуку. Что случилось? Я от тебя никуда не уходила, — она неловко смеётся и предлагает ему сесть за стол, на что он, шмыгая носом, отвечает:
— Да, мам!
А потом картинка меняется, он выходит то ли в магазин, то ли в школу, всегда причина выхода из квартиры разная, но итог один. Взрыв, конструкция здания рушиться, большое количество полицейских машин, скорых, а когда у него получается пробраться сквозь толпу людей, он видит свою мать. Чистейшее голубое свечение исходит от неё, она будто из хрусталя, такая чистая, прозрачная. Она зовёт его по имени, но никто не отвечает. Изуку всем своим нутром чувствует, её последнее желание — найти его. Увидеть его последний раз перед уходом, но всё тщетно. Ей никто не ответит.
Этого имени больше нет, ему оно не принадлежит. Изуку обменял его на мнимую защиту, но был обманут. Толпа движется, давит на охрану, призраки мечутся в поисках своих родных, а посередине хаоса стоит его мать. Всё кричит «Изуку, Сынок! Где ты?». Тогда было принято самое главное решение его жизни — никакого Мусутафу. Он сбегает второй раз. Если её желание: найти и увидеть его, значит его желанием будет никогда не показываться ей. Так Мидория может быть уверен, что его мать жива. Даже в виде призрака, но она всё ещё где-то там, находиться среди невидящих людей и ждёт.
Парень подрывается со своей кровати под звук будильника. Сердце бешено колотиться, а слёзы всё капают и капают. В голове вертятся сказанные им детские «да, мам!». Он и не подозревал, какая же это забытая роскошь, говорить кому-то такие слова и получать ответ. Мидория жалел, что в тот день сбежал из дома. Жалел, что не остался с ней, что не почувствовал запах газа на нижних этажах, когда возвращался бы со школы, не вытащил её из дома. Нет, он ушёл на день раньше, собрал свои вещи и вечером его уже и след простыл. Проспал на лавке в парке в Нагано, а утром проболтался в поисках какого-то жилья, пока не наткнулся на дурацкое объявление об Осаке.
Его телефон уже садился, и он весь день не читал новости из-за выкинутой сим-карты. По дороге на автобус в другой город он и услышал новости о взрыве в Мусутафу. Изуку не хотел это снова проживать, снова видеть этот чёртов кошмар, но вчерашние события выбили его из колеи. Надо было успокоиться и отнестись ко всему с чисто японской сдержанностью.
На телефоне вырисовывались числа шесть пятнадцать утра, а работа его ждать не будет. Стерев со щёк солёные капли, Изуку поднялся и на ватных ногах поплёлся в туалет. В зеркале была его самая ужасная версия: красные от слёз глаза, тёмно зелёные волосы, что отросли и были похожи на куст, огромные синяки от недосыпа и очень бледная кожа. Хотелось размазать этот портрет по стеклу и выкинуть в мусорку как неудавшуюся картину.
Июнь достаточно жаркий месяц в году, поэтому прохладное дуновение ветерка рано утром, как глоток свежего воздуха. На светло-голубом небе проносились кучерявые облака, в наушниках играла спокойная музыка, не хотелось никуда торопиться. Осака только просыпалась, люди торопились на работу, кто-то здоровался с подростком, что тихо курил у подъезда. В Японии редко встретишь места, где на самом деле можно курить, но он был в Камагасаки, здесь всем было плевать.
Кинув окурок в мусорку, Мидория взял свой велосипед и отправился в маленький ресторанчик, находящийся за пределами Нисинари, в Намбу. Сложная система районов и в принципе полное отсутствие Камагасаки на картах чуть-чуть упрощало жизнь большинству местных жителей. Творческие натуры здесь спасаются от эмоционального пресса населения, убийцы и наркоторговцы — от закона. Также обычные люди, что потеряли возможность жить «нормально» не потому, что хотели оказаться на этом чудесном дне общества, а потому, что у них не было выбора. Это в принципе и роднит всех здешних с остальной частью Осаки, что хотела бы жить по другому, но не может. Именно поэтому здесь много административных центров (Центры, что помогают местным найти работу на день и получить деньги. Если работа закончилась к тому моменту, как пришла твоя очередь, тебе выдаётся талончик на бесплатное питание) в которые очередь строится с четырех утра, полицейских, а вечером до кучи подпольных героев, что из тени следят за порядком.
Он и сам когда-то стоял в этих очередях, что заканчивались аж на улицах дабы получить какую-то копейку или штамп на получение еды. Не работаешь — не ешь, а за попытку дают вознаграждение, если вариантов трудоустройства на день закончились. Логика проста, но многие не выдерживают дня по четырнадцать или шестнадуать часов тяжелого труда на благо общества за два доллара и уходят... часто в окно, но бывали и креативщики. Этим хотя бы можно было объяснить такую тягу Мидории к этому гнилому району.
Добравшись до набережной реки Дотонбори, Изуку бросил свой велосипед у заднего входа в заведение. Небольшого размера ресторанчик в одном из высоток достаточно сильно контрастировал своей традиционностью на фоне ушедшего в будущее районом. Пёструю улицу, увешанную вывесками, от реки разделяла одна линия зданий.
Традиционная японская крыша, огромные окна окантованные деревом, небольшой дворик со своей ивой, выложенная дорожка из камней к входу. Дверь завешена красной тканью, а написанные на ней иероглифы значили «shoryu izakaya» (коротко от Shoryuken что означает rising dragon fist, Изакая это ресторан, совмещенный с баром.) Зайдя внутрь, над головой зазвенел колокольчик, оповещающий шефа о прибытии подростка, но вместо пожилого мужчины, на встречу ему выбежали две кошки, Кофе и Матча (японцы очень любят называть животных и даже людей в честь любимой еды, в этом нет ничего постыдного) . Шоколадного цвета одноглазая кошка, один раз потеревшись мордочкой о ноги Изуку, отсела на метр, предоставляя своей подруге Матче быть затисканной. Кошки — единственные животные на земле, что разделяют участь Мидории и его способности. Они видят таких же сущностей и также их недолюбливают, скорее всего из-за большого количества тотемов, что желают им навредить, но и у этих милых созданий есть преимущества. Маленькие тотемы, такие как птицы или вовсе насекомые, могут быть просто напросто съедены котами, что довольно удобно в случае Мидории.
— Доброе утро, Деку! Рад, что тебя не было рядом со сражением вчера, выглядишь более или менее живым, — Мидория резко повернулся и чуть не отпрыгнул от Матчи из-за внезапного появления его начальника — Сорахико Торино. Старый, как динозавры, мужчина был героем, Гран Торино, в отставке. Первый раз, когда Изуку побывал в этом заведении из-за административного центра, не поверил, что рестораном и правда руководит бывший про герой. Но после того, как сэр Торино предложил ему здесь работу на постоянную основу, его восторг сошёл на нет и сейчас перед ним стоял его обычный сварливый начальник.
— И вам доброе, сэр. На сражение я не попал, но около здания побывал. Не переживайте, можете быть уверены, сегодня на работе не развалюсь, — Изуку улыбнулся и встал, тем самым прерывая почёсывания Матчи и, под оценивающий взгляд Кофе, ушёл переодеваться в форму.
Внутри было тихо. Мягкий жёлтый свет падал на глянцевые деревянные столы в зале, поблескивая и отражая свет на мелкие крупицы пыли, витающие в воздухе. Мидория сделал все свои первичные обязанности: проверил специи на столах, приборы, меню, салфетки. На кухне помог шефу натереть посуду и посчитать все ингредиенты.
Перевернув табличку на сторону с «открыто», Мидория начал принимать первых гостей. От запаха свежего рамена у парня начинало крутить живот и его очень клонило в сон, но намешав энергетик с кофе и выпив эту бурду практически залпом, он возвращался к работе. Часы шли, приближался его маленький обеденный перерыв и, с отмашкой от начальника, Изуку вышел на задний двор.
Спина болела, а до конца работы оставалось ещё около шести часов. Тяжело вздохнув, Мидория поплёлся к ближайшему автомату с прохладительными напитками. Вроде из школы ушёл, а жизнь легче не стала. Парень пнул от разочарования алюминиевую банку попадая в нужный ему автомат с громким глухим стуком.
— Хи-хи-хи, наш бездушный проводник выглядит грустным, — необычный тотем в виде большо цыплёнка, с довольно длинными ногами и увесистой короной, сидел на автомате с напитками, противно насмехаясь и смотря своими стеклянными глазами прямо на Изуку. Бездушный проводник, так его называют. Ошибка его детства из-за которой он потерял своё имя и всё вместе с этим. К раздатчику напитков шипя вышли две кошки.
— Что тебе надо? — его голос звучит раздражённо, с агрессией и на то были причины. Тотемы никогда не приходят просто так, обычно у их прихода две причины: либо они хотят сражения, либо им что-то нужно. Этот явно выглядел самоуверенно, но он не был сильным. Если разговор всё-таки закончиться дракой, а он надеялся, что нет, то у Мидории хватит сил, дабы справиться и выйти живым. Парень нажал на нужные кнопки и вставил пару монет, получая свой чёрный чай.
— Хи-хи, почему ты думаешь, что мне надо что-то от такого куска мусора, как ты, Синигами? — Не многие называли его так. Это настораживало. Продав своё имя, он чаще стал пользовать своей детской кличкой «Деку», но некоторые называли его Синигами из-за его способностей помогать мёртвым. У таких древних духов, как тотемы, это имя ассоциировалось со сказаниями о существе, что сражался со злыми духами и отправлял души умерших в загробный мир. Довольно хорошая кличка для того, кого они всем своим нутром ненавидят.
— Вы не приходите просто так. Либо говори, либо съеби нахуй. — Вся ситуация выводила Мидорию из себя. Противная ухмылка, появившаяся на морде этой недо-птицы, вызывала острое желание ударить тотема со всей силы или отправить его на съедение кошкам. Подождите... а это выход.
— Хи-хи-хи я тут сидел, я тут сидеть и буду хи-хи, моё нахождение здесь выводит нашего проводника из себя? Что такое? Пойдёшь жаловаться своей мамке хи-хи? — О, это была последняя капля. Зубастая улыбка этого цыплёнка-переростка расплывалась уже в жестоком оскале, когда он понял, что задел за живое. Нет, он знал это наверняка. Для них он лишь игрушка, всегда таким был. Вещь, которой можно попользоваться и выбросить, если сломается, но, вот незадача, он никак не ломался. Тогда они придумали новое развлечение и превратили его жизнь в ад.
Со всей дури Мидория толкнул несчастный автомат ногой, от чего тотем потерял равновесие и упал. Цыплята не умеют летать, даже если этот не совсем настоящая птица. Барьер не давал духам приближаться к нему слишком близко, но вот Мидория мог касаться чего и кого угодно. Схватив существо за шкирку он со всей силы швырнул его в стену, туда, где сидели Матча и Кофе. В глазах его кипела ярость, когда корона с животного спала, отскочив от земли со звоном.
— Интересно, как ты сейчас запоёшь мм? Эти девочки не прочь отведать куриного филе. — Так и произошло. Кошки выпустили свои когти, вонзая их вместе с зубами в плоть тотема. Существо не умрёт, к большому сожалению Мидории, оно отправится на изнанку, уснёт, в лучшем случае, на пару недель в обители тотемов.
Звериный оскал сменился испугом и, через какое-то время, на асфальте остались только жёлтые перья, а кошки сладко облизнулись, подходя к Мидории. Он обязан этим двум по сладкой жареной курочке как минимум. Проверив время на телефоне, Мидория понял, что его обеденный перерыв подходил к концу. Пить перехотелось и, даже не открыв банку с чёрным чаем, Изуку брезгливо откинул её к мусорке. Та с громким стуком влетела в бак и покатилась по асфальту, опасно шипя. Мидория не обратил на это внимания, заходя в здание.
Остальные часы работы проходили более или менее спокойно. Его нога под конец дня начинала сильно болеть, из-за чего он чуть не уронил две тарелки рамена на посетителей, но стойко выдержал и продолжал работать. Это нормально, это пройдёт. И так всегда, но боль редко проходит быстро. К семи вечера заведение уже полностью было закрыто и Изуку ожидал сэра Торино на стуле в своеобразной раздевалке, состоящей из одной комнаты напичканной какими-то документами, кулером с водой и другими мелочами.
— Вот, это заработанное тобой за сегодня, плюс чаевые. Хорошо постарался, жду тебя завтра. — За что Изуку любил своего шефа,так жто за то, что он честно выдавал зарплату и никогда не был против того, чтобы платить не в месяц, а в день.
— Спасибо сэр, до свидания. — Парень принял конверт в поклоне, затем убрал всё в сумку и уже собирался уходить, когда старик одёрнул его, вручая разогревающую мазь и эластичные бинты.
— Держи, я видел, что хромаешь, — и тот вышел, больше ничего не сказав. В груди разлилось приятное удовлетворение от выказанной заботы. После встречи с тотемом настроение жутко ухудшилось, но смотря на две такие обычные вещи в его руках, хотелось плакать и смеяться одновременно. Он сходит с ума?
Радость длилась не долго: его телефон начал резко вибрировать, а на экране отображалось имя владелицы квартиры. Надо было срочно ехать домой. Мидория пулей вылетает из заведения и мчится в сторону Камагасаки. На улицах уже было довольно темно и ему стоило бы быть аккуратней, но сейчас его сердце колотилось в испуге из-за предстоящей встречи. Он задолжал, причём практически за два месяца и сейчас был готов отдать хозяйке только одну треть. Камагасаки довольно бедный район поэтому за комнату он платил намного меньше, чем остальные жители Осаки, но в сумме выходило около 29500¥ (около 18000 рублей), с учётом его средней зарплаты в 57400¥ (около 35000 рублей в месяц) и это всё плюс чаевые. Он и так уже питался одной лапшой быстрого приготовления и нераспроданными продуктами с рынка, но тот же транспорт в виде метро или автобусов стоили денег, что уж говорить о воде. Пить из-под крана было не вариантом, но иногда приходилось.
И вот он влетает на свой этаж, проноситься через всю квартиру на кухню, где за обшарпанным столом сидели хозяйка и его сосед. Женщина кивком показывает мужчине, что их разговор окончен, приглашая подростка сесть напротив неё.
— Деку, я понимаю, что у тебя трудная ситуация, но ты должен и меня понять, таких как ты у меня было много, — это слово «было» заставляет его сжаться. Напряжение в плечах не давало ему нормально дышать от понимания, что его либо сейчас оставят тут и заставят выплатить всё до единого юаня, либо выбросят на улицу завтра. Он надеялся на первый вариант.
— Я правда все понимаю, но не могли бы подождать ещё чуть-чуть пожалуйста? Я ищу вторую подработку на постоянную основу, дабы всё вам вернуть, но максимум, что я могу вам сейчас предложить, это 3275¥ (около 2000 рублей), — Изуку выкладывает конверт с сегодняшней зарплатой и добывает ещё деньги из своей комнаты. Женщина устало вздыхает, принимает конверт, но не отпускает его.
— Я правда пытаюсь войти в твоё положение, но я больше не могу ждать. Выплати пожалуйста остальное до конца июля. — Остальное составляло 6600¥. (около 4000 рублей. Весь его долг за два месяца был 6000 рублей с зарплатой в 35.000, 20 из которых ушли на еду, когда должно было только 17. Питаться на 160 рублей в день довольно трудно, поэтому он увеличил это число до 660 и встрял в неприятности, пожалейте бедолагу)
— Хорошо, спасибо вам большое. Я постараюсь всё вам отдать! — Женщина прервала его власным и строгим тоном:
— Не «я постараюсь», а должен всё вернуть, иначе мне придётся прервать наш с тобой контракт на комнату, — жёстко поставив точку в диалоге, женщина удалилась.
Изуку пробила ледяная дрожь, руки окаменели, хотя на улице стояла жара. Для кого-то эти деньги могут показаться ничем, но для него, этот долг был непосильно большим на данный момент. Он пропускал свои обеды и завтраки, иногда не ел вовсе, но дабы функционировать и не умирать с голоду, ему нужно было питаться. И хоть Изуку прекрасно понимал, что стабильное питание было частью выживания - его организм был настолько сильно измотан, что зачастую реагировал на обычный запах еды тугим узлом в желудке и желанием вывернуться наизнанку. Да, он потратил сегодняшние деньги на ёбаную банку с чаем, который даже не выпил, но те монеты были даны ему его шефом, были взяты не из собственного кармана, что не сильно, но успокаивало совесть. Кухня постепенно становилось удушающе маленькой и всё вокруг начинало кружиться. С одной стороны он знает и как ему жить, и сколько ему стоит тратить и всему тому подобное, но он так существовать не хочет. Он живёт по строгим правилам с самого детства: в доме кричать нельзя, играть нельзя, нельзя плакать, нельзя спорить с отцом, нельзя уклоняться от наказаний. После ухода Хисаши из семьи, жизнь дома стала спокойней, но в школе продолжалось тоже самое.
Изрисованные парты, постоянные издевательства. Сколько раз он летал с лестницы вниз? А сколько раз его топили в тазе с водой? Он выживал, он терпел, у него это хорошо получалось. Были тотемы, что тоже не теряли своей возможности поиздеваться над существом, что от них отличалось. Будь то слова или дурацкие договоры не в его пользу. Все эти цепи сковывали его движения, не позволяли нормально дышать и спать ночами. О и это прекрасное чувство, когда от окружающих нет совершенно никакой поддержки, но они осуждают тебя за твои попытки помочь самому себе. А в какой-то момент ему стало совершенно похуй. Он смирился со словами окружающих, он был мусором, отбросом общества. Даже его кличка, то, что он использует сейчас вместо своего настоящего имени, Деку, означала «ничего не может». И он хотел бы кричать о том, что это не так, что заслуживает лучшего, да не мог, и слова просто начали гнить внутри него, образуя зловонную, ядерную бомбу, которая неизвестно когда рванет.
Тело всё дребезжало и раскалывалось, мерзкий, склизкий ком в горле перекрывал кислород. Мидория как будто вернулся домой, и с одной стороны, это было радостным явлением, но с другой, он переживал всё насилие заново. В левой части груди что-то покалывало, а в кухне не хватало воздуха. Легкие горели, а грудь сдавливало так сильно, что трещали ребра. Сухой кашель раздирал горло лезвиями. Мидория дрожащими руками открыл кран с ледяной струей и окунул лицо в набравшие воду ладони. Не помогало. Приступ паники окутывал его, хотя главная его проблема на сегодня уже ушла, плотно закрыв за собой дверь. Он знал, что происходит, и он боялся всех вариантов того, чем такое обычно заканчивается. Его начало мутить, и он со всех сил помчался в один единственный туалет в этом полузаброшенном здании. Живот скрутило в боли, его выворачивало, мышцы сжимались в судороге. От каждого удара сердца оставалась глухая пустота, которая ничем не заполнялась, а «бабочки в животе», словно лезвия, изрезали его изнутри. Всё было как во сне, он не находился в своей квартире, нет, он находился в совершенно другой, но до боли в сердце знакомой.
Мысли метались в поиске спасения, но выхода не было. Ему больно, его кто-то душил, кто-то топил, втыкал ручки и карандаши в руки. Весёлые школьные годы? Ага, как же. Он не хотел проходить через это снова! Мидории, на самом деле, сейчас было страшно просто находиться в этом пространстве. По всему телу разлилось такое колючее, до сиплых хрипов, ощущение, будто вместо его крови по телу плыли ножи. Холодные, острые, безжалостно разрезающие вены и артерии по дороге своего путешествия. В мыслях застыло жгучее, словно пламя, желание, чтобы вся боль прекратилась. В битве со здравым смыслом оно взяло верх. Шкафчик над умывальником хранил всё самое нужное на такие случаи: пачка опасных лезвий, бинты и перекись водорода.
По раковине разлились брызги алой жидкости, смешиваясь с водой и образуя что-то нежно розовое на белом покрытии. Ровные полосы на запястьях напоминали о его бесполезности и слабости, о том, как же глупо находить выход из своего панического состояния таким отвратительным способом, но жгучая боль отрезвляла как никогда. Словно под гипнозом, он смотрел на то, как кровь ровной, медленной струйкой стекала по запястью в раковину, смешивалась с водой и исчезала в сливном отверстии. Паника постепенно отступала, мысли приходили в порядок, отрезвленные физической болью. Мидория туго замотал запястье белыми бинтами, что уже через пару минут превратятся в бордовое месиво, не беспокоясь о надлежащем уходе за ранами. Конечно, ему такое отношение аукнется, но сейчас было плевать.
Все гнусные слова, когда-то брошенные в него, окутывали горло и душили, начиная обретать смысл. Все осколки битого стекла, что были кинуты в его спину, тысячи смеющихся оскалов, что разливались по венам и сжирали его изнутри. Так он мог отомстить, так он брал контроль в свои руки. Все гниющие в нём крики выливались в реку крови: единственный доступный ему способ справиться со злобой на обидчиков, что кипела в нём. Он старался давать отпор, он не был просто мальчиком для битья, но когда недоброжелателей больше тридцати, а ты один, сражаться труднее.
Таков его путь? Спасаться через самоповреждения и в конце концов быть убитым собственными руками? Он устал, он хотел уснуть и не проснуться, но где-то там, в Мусутафу, его ждала мама. Он бы покончил со своей жизнью ещё во второй день, когда сбежал, но преграда в виде призрака матери, что ждала его, мешала. Он не мог так с ней поступить.
В глазах помутнело и живот скрутило в рвотных позывах. Сухой кашель, дерущий горло, и остатка сегодняшнего обеда оказались в унитазе. В конце ничего, кроме желчи, уже не выходило и он с тяжёлой отдышкой облокотиться на прохладную стену в туалете, задирая голову к потолку и закрывая веки. Из глаз лились слезы и Мидория не знал почему: из-за усталости или из-за тошноты. А может из-за всего сразу. Когда же закончатся его страдания? Когда он сможет жить нормально?
Он - бесполезный, трусливый Деку. И нормально он жить не сможет именно по этим двум причинам. На его глаза с новой силой наворачивались огненные слёзы ярости и страдания, и, чтобы не дать волю эмоциям, он сильнее сжал израненное предплечье, просто потому что боль возвращала его в суровую, серую реальность.
Ты сможешь отдохнуть потом,
Но «потом» никогда не наступит.
Так всегда было, есть и так всегда будет.