Птенчик для Тюремщика

Часть I: Утро перед бурей

Свет. Первое, что я ощутил, – это не ломота в мышцах от ночи, проведённой на полу, и не привычный горький привкус во рту. Первым был свет. Тёплый, солнечный, робкий луч, упавший с потолка камеры прямо на её спящее лицо. Он играл в её коротких тёмно-каштановых волосах, отливал золотом в длинных ресницах, лежащих на бледных щеках. Лорелей. Моя птичка. Дышала ровно, глубоко. Живая.

Всю ночь я пролежал на голом каменном полу, укрывшись лишь своим пиджаком, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому её вздоху, к каждому шевелению. Один неверный звук – и я был бы на ногах. Но её сон был мирным, исцеляющим. Дыхание – ровным, без тех предательских срывов и хрипов, что терзали меня прошлой ночью.

Я поднялся беззвучно, как тень. Моё тело, весом в 105 килограммов, отзывалось на команды с привычной, отработанной плавностью. Я подошёл к кровати и наклонился над ней. Запах её – лёгкий, цветочный, смешанный с запахом лекарств и моих простыней – ударил в голову, проясняя сознание лучше любого кофе. Я провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Кожа была тёплой, живой. Не той ледяной маской, что я держал вчера.

Она почувствовала прикосновение, повернулась на бок и, не открывая глаз, прошептала:
— Данте...

Этот шёпот, полный доверия, прозвучал для меня громче любого взрыва. Она узнала моё прикосновение. Не испугалась его.

— Я здесь, птичка, — ответил я, и мой голос, обычно твёрдый и безэмоциональный, смягчился сам собой.

Она медленно открыла глаза. Янтарные, как расплавленный мёд, ещё мутные от сна. Но в них не было страха. Лишь лёгкая растерянность, а затем – та самая, редкая и прекрасная улыбка, ради которой я был готов сжечь дотла весь мир.

— Доброе утро, — сказала она, и её голос был сильнее, чем вчера.

— Доброе утро, — я сел на край кровати, не выпуская её руки. — Как ты себя чувствуешь?

— Голодной, — призналась она, и моё сердце сделало кувырок. Голодной. После вчерашнего. После всех этих дней, когда она едва прикасалась к еде. Это было чудо. Маленькое, но самое настоящее.

— Это хорошо, — я не смог сдержать лёгкую улыбку. — Очень хорошо. Я распоряжусь насчёт завтрака.

Я позвонил Антонио и отдал чёткие указания. Овсяная каша на миндальном молоке с мёдом и свежими ягодами. Тост из безглютенового хлеба с авокадо. Травяной чай. Всё должно быть идеально свежим, лёгким, но питательным. Без единого намёка на то, что могло бы разбудить её демонов.

Пока мы ждали завтрак, я помог ей умыться и переодеться в свежую, мягкую футболку и лёгкие штаны, которые я приказал доставить для неё из моего поместья. Видеть её в моей одежде, в чём-то, что пахло мной... это вызывало в груди странное, тёплое и тяжёлое одновременно чувство. Собственности. Защиты. Чувство, которое я не испытывал со времён Арианны.

Завтрак принесли. Я устроился напротив неё на своём рабочем столе, отодвинув папки с делами. Мы ели молча. Она – медленно, с наслаждением, я – наблюдая за каждым её движением, за тем, как она прожёвывает каждый кусочек, как пьёт чай. Она съела почти всё. Я чувствовал глупое, почти отцовское удовлетворение.

— Ты сегодня... какой-то другой, — прервала она тишину, отодвигая тарелку.

— О? — я поднял на неё бровь. — А каким я бываю обычно?

— Замкнутым. Сосредоточенным. Как будто ты всегда где-то далеко, даже когда рядом. А сегодня... ты здесь. Полностью.

Она была невероятно проницательна. Эта хрупкая девушка видела меня насквозь.

— Сегодня важный день, — признался я, откровенность давалась мне нелегко, но с ней я был готов на неё. — Мне нужно кое о чём позаботиться. Очень важном.

Её лицо сразу стало серьёзным.
— Опасном?

— Для меня – нет, — я улыбнулся, и это была не добрая улыбка. Это был оскал волка. — Для одного человека – очень.

Она поняла. Не всё, но суть. Она сглотнула, и в её глазах мелькнула тень страха. Но не за себя. За меня.
— Ты... вернёшься?

Вопрос, полный такой наивной, такой трогательной заботы, что что-то ёкнуло у меня в груди.
— Всегда возвращаюсь, птичка. Я обещал.

Я встал и подошёл к ней. Взял её подбородок в свои пальцы, заставив посмотреть на себя.
— Слушай меня внимательно. Ты должна сегодня обязательно покушать. Ещё как минимум два раза. Обед и ужин. Я приду к тебе поздно. Возможно, очень поздно. Ложись спать и не жди меня. — Я сделал паузу, вглядываясь в её глаза, чтобы убедиться, что она понимает серьёзность моих слов. — Но я обязательно проверю, покушала ли ты хорошо. Договорились?

Она кивнула, её губы дрогнули в попытке улыбнуться.
— Договорились.

— Хорошая девочка, — я наклонился и поцеловал её в лоб. Её кожа пахла солнцем и надеждой. — Отдыхай. Читай. Антонио будет рядом.

Я вышел из камеры, оставив её в безопасности, под охраной Скорпио и Голиафа. Завтрак был окончен. Идилия закончилась. Пришло время ада.

---

Часть II: Приготовления. Сталь точится.

Зак ждал меня в библиотеке. Он сидел в кресле, но не читал. Его поза была напряжённой, пальцы нервно барабанили по подлокотнику.

— Она как? — спросил он, едва я вошёл.

— Жива. Поправляется, — коротко бросил я, подходя к столу и наливая себе чашку чёрного допио. Сахар я, как всегда, терпеть не мог. Горький, как правда. Как моя жизнь. — Отчёт.

— Всё готово, — Зак перешёл на деловой тон. — Охрана на этаже Фальконе заменена на наших людей. Все трое. Системы наблюдения будут отключены с 23:00 до 02:00. Технический сбой. Уборщик, который заходит к нему в камеру вечером, наш человек. Он оставит дверь незапертой. Фальконе ничего не подозревает. Думает, что его переводят в более безопасный блок завтра утром.

— Хорошо, — я отпил кофе. Жидкость обжигала горло, но боль была приятной. Она будила, обостряла чувства. — Место?

— Подвал. Третий изолятор. Звукоизолирован. Всё подготовлено. Инструменты стерильны. Врач на готове, как ты и просил.

— Врач понадобится, чтобы тот не умер раньше времени, — холодно констатировал я. — Я не хочу, чтобы он ушёл так легко.

Зак смотрел на меня, и в его глазах читалась тревога.
— Данте... ты уверен? Это займёт время. Риски...

— Я потратил на это годы, Зак! — мой голос прозвучал резко, разрезая тишину библиотеки. — Годы планирования. Годы ожидания в этой чёртовой каменной коробке! Он думал, что может перейти мне дорогу? Предать мою семью? Он думал, что, спрятавшись здесь, он будет в безопасности? — Я с силой поставил чашку на стол, кофе расплескался. — Нет. Для него не будет безопасности. Ни здесь, ни в аду. Я лично передам его дьяволу. И сделаю это с улыбкой.

Я видел, как Зак сглотнул. Он знал мою ярость. Но сегодня она была иной. Более холодной, более выверенной, более... личной. Лорелей добавила в неё новый, опасный компонент. Её хрупкость, её чуть не случившаяся смерть сделали мою ненависть к Фальконе ещё более острой. Он олицетворял всё то зло, что угрожало хрупкому миру, который я пытался построить для неё.

— Что насчёт... девушки? — осторожно спросил Зак. — Если она узнает...

— Она не узнает, — отрезал я. — Она останется в неведении. Её мир должен быть чистым. Я не позволю, чтобы такая грязь коснулась её.

Я закончил кофе и встал.
— Время?

— 10:00. До операции 13 часов.

— Хорошо. У меня есть дела. Подготовь всё к 22:30. Я лично проверю.

Я вышел из библиотеки и направился не в свою камеру, а в спортзал. Мне нужна была физическая нагрузка. Нужно было вылить накопившееся напряжение, чтобы к вечеру быть абсолютно холодным и собранным. Как скальпель.

Моя тренировка была невыносимо интенсивной. Я выжимал из себя все соки, доводя тело до предела. Каждое повторение, каждый подъём штанги сопровождался образом Фальконе. Его ухмыляющееся лицо. Его предательство. Его намёки на то, что он знает о моей «слабости». О Лорелей.

Мысль о том, что этот человек, это ничтожество, могло даже мысленно прикоснуться к ней, вызывало во мне такую ярость, что я с рыком бросил штангу на пол, заставив содрогнуться весь зал. Заключённые, тренировавшиеся вдалеке, замерли в ужасе.

Я стоял, тяжело дыша, пот ручьями стекал по моему татуированному торсу. Шрам под левой грудью саднило от напряжения. Вечное напоминание. Вечная боль.

После душа я вернулся в камеру. Лорелей сидела в кровати и читала одну из моих книг – том итальянской поэзии. Она выглядела спокойной. Почти счастливой.

— Ты вернулся, — улыбнулась она, увидев меня.

— Ненадолго, — я подошёл и сел рядом. — Ты поела?

— Антонио принёс фрукты. Я съела яблоко.

— Хорошее начало, — я кивнул. — Но этого мало. Обед должен быть полноценным.

— Я постараюсь, — пообещала она.

Мы сидели молча. Она читала, а я смотрел на неё. На её склонённую голову, на губы, шепчущие строки Петрарки, на длинные ресницы. Этот мир, эта тишина, эта хрупкая гармония... Всё это было таким хрупким. Таким ненастоящим в моём мире крови и стали.

И именно поэтому я должен был уничтожить Фальконе. Чтобы защитить этот хрупкий мирок. Чтобы ни одна тень из моего прошлого не коснулась её.

Я провёл с ней ещё час, затем поднялся.
— Мне нужно идти.

Она посмотрела на меня, и в её глазах снова мелькнула тревога.
— Будь осторожен.

— Всегда, — я наклонился и снова поцеловал её в лоб. Её запах надолго остался со мной. — Помни о нашем договоре.

— Помню.

Я вышел. Дверь закрылась. Идилия закончилась. Начиналась ночь.

---

Часть III: Воплощение ада. Откровение в агонии.

22:30. Я стоял в подвале, в третьем изоляторе. Помещение было небольшим, бетонным, без окон, погружённым в искусственную ночь, нарушаемую лишь резким светом единственной лампы-прожектора, направленной прямо на металлический стол. Стол был оснащён стоками, по которым уже струилась ржавая вода, смывая остатки предыдущих «бесед». Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом хлорки, пота, страха и сладковатым, тошнотворным душком старой крови, въевшейся в бетон за десятилетия.

Я был облачён в своё рабочее облачение: чёрные тактические штаны из плотного хлопка, такие же чёрные, обтягивающие тело, влагоотводящую майку, скрывающую рельеф мышц, но не скрывающую общую мощь стального каркаса моего тела. На руках – тонкие, чёрные, бесшовные резиновые перчатки, повторяющие каждый изгиб моих длинных, сильных пальцев, каждый узел костяшек. На мне не было ни капли украшений. Только часы на левой руке, циферблат которых светился тусклым зелёным светом, отсчитывая секунды до начала спектакля. Мои татуировки, обычно скрытые под пиджаком, были обнажены. В этом свете они казались не просто рисунками, а живой, дышащей кожей какого-то древнего демона, готовящегося к жертвоприношению.

Рядом, на хромированной тележке, лежали инструменты. Они были разложены не в хаотичном порядке, а с хирургической, педантичной точностью, по степени воздействия и специализации. Слева – режущие: скальпели разной длины и кривизны, хирургические ножи, опасная бритва. В центре – дробящие и ломающие: молоток с резиновым набалдашником, щипцы для костей, пассатижи разных размеров. Справа – термические и электрические: паяльник с набором насадок, компактный аппарат для электрошока, газовая горелка. И в отдельном, стерильном лотке – медицинские инструменты для реанимации: адреналин, кровоостанавливающие, стимуляторы. Я не хотел, чтобы он потерял сознание слишком быстро. Я хотел, чтобы он чувствовал всё. До самого конца.

Голиаф стоял у двери, его массивная фигура почти полностью перекрывала выход. На его лице застыла маска тупого, звериного предвкушения. Он жил для этого. Скорпио, напротив, был неподвижен, как статуя. Он стоял в тени, его мёртвые глаза были прикованы к двери, но я знал – он видит и слышит всё. Он был моей совестью и моим архивариусом, фиксирующим каждый момент возмездия.

23:00. Тихий звуковой сигнал в моём наушнике. Системы наблюдения отключены. «Сан-Стефано» на три часа стала моим личным владением в полном смысле этого слова.

23:07. Дверь в изолятор открылась беззвучно, впуская двух моих людей в безупречной форме надзирателей. Между ними, волоча ноги, шёл Энцо Фальконе. Он был в своём дорогом, тёмно-бордовом шёлковом халате, который теперь выглядел пародией на королевскую мантию. Его лицо, когда-то холёное и самоуверенное, было серым, испарина блестела на лысеющем темени. Увидев меня, он замер, и его глаза, полные животного, немого ужаса, расширились до предела. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь бессвязный, хриплый звук.

— Данте... — наконец просипел он. — Что... что это? Зачем?

— Мы не виделись пять лет, семь месяцев и четырнадцать дней, Энцо, — мой голос был ровным, холодным, как сталь лезвия на тележке. — Разве не стоит наверстать упущенное? Вспомнить старые времена?

Я сделал шаг вперёд, и свет от прожектора упал на моё лицо, выхватывая из полумрака только мои зелёные глаза и пухлые, плотно сжатые губы. Эффект был рассчитан. Я видел, как он содрогнулся.

— Это безумие! — его голос сорвался на визгливую ноту. — Здесь тюрьма! Администрация! Они...

— Я и есть администрация, Энцо, — я перебил его, мягко, почти ласково. — Я – начальник, прокурор и палач. А ты – подсудимый. И приговор уже вынесен. Осталось лишь привести его в исполнение.

Я кивнул Голиафу. Тот, с рычанием удовольствия, рванулся вперёд, схватил Фальконе за шиворот и с размаху швырнул его на металлический стол. Тот ударился о холодный металл с глухим стуком. Скорпио, не меняя выражения лица, молча и эффективно зафиксировал его запястья и лодыжки в стальных наручах, встроенных в стол. Фальконе пытался вырваться, но его усилия были смешны.

— Нет! Пожалуйста, Данте! Я всё верну! Всё, что украл! Деньги! Проценты с доходов! Я отдам тебе всю свою долю! — он рыдал, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом.

— Ты украл не деньги, Энцо, — я подошёл к тележке и медленно, с наслаждением, провёл пальцем в перчатке по рукояткам инструментов, словно выбирая вино к ужину. — Деньги – это бумага. Их можно напечатать. Ты украл нечто несравнимо более ценное. Ты украл доверие. Ты предал кровь. Мою кровь.

Я выбрал первый инструмент. Не скальпель. Нет. Слишком быстро. Я взял простые, но надёжные пассатижи. Я подошёл к столу и взял его левую руку. Она была мягкой, холёной, с идеально подстриженными ногтями. Рука банкира. Рука предателя.

— Помнишь, Энцо, как ты приходил к нам в дом, когда я был ребёнком? — я зафиксировал его указательный палец в губках пассатижей. — Ты приносил мне и Арианне конфеты. Ты улыбался. Ты был как дядя. Почти как семья.

— Я... я любил вас, как своих! — захлёбывался он.

— Врёшь, — прошептал я. И сжал рукоятки.

Хруст кости фаланги прозвучал в тишине подвала оглушительно громко. Крик Фальконе был пронзительным, истеричным. Я не отпускал пассатижи, а провернул их, растирая сломанную кость в мелкую крошку.

— Это за те конфеты, Энцо. За ту ложную ласку. За ту улыбку, за которой скрывалась гадюка.

Я перешёл к следующему пальцу. Среднему.
— Помнишь, как ты учил меня стрелять? Говорил, что мужчина должен уметь защищать свою семью. Иронично, не правда ли?

Второй хруст. Второй вопль. Я методично ломал ему пальцы один за другим. На левой руке. Затем на правой. Он кричал, блевал, мочился. Воздух наполнился запахом страха, боли и унижения. Я говорил с ним всё это время. Спокойно, методично, напоминая ему о каждом визите, о каждом совместном ужине, о каждом совете, который он мне давал.

— Ты был как отец, Энцо. После того как мой ушёл к той... стерве. Ты заменил мне его. И знаешь что? Ты оказался даже хуже. Он был слабым. Ты – подлым.

Когда с пальцами было покончено, я отложил пассатижи и взял скальпель. Тонкий, с острым, как бритва, лезвием.
— А теперь давай поговорим о том дне. О том солнечном дне, когда Арианна выбежала мне навстречу.

Я провёл лезвием по его щеке. Неглубоко, но длинно. Кровь выступила мгновенно, алым ручьём на его серой коже.
— Это за её улыбку, которую я видел последний раз.

Второй надрез, параллельно первому.
— Это за её крик, когда пуля вошла в неё.

Я отложил скальпель и взял паяльник. Он уже был разогрет до температуры в 400 градусов. Я поднёс его к его груди, к месту, где должно было биться сердце.
— А это... за мою мать.

Фальконе закричал, когда раскалённый металл коснулся его кожи. Запах горелого мяса заполнил помещение, перекрывая все остальные запахи. Он дёргался в конвульсиях, но наручники держали его на месте.

— Ты... ты ничего не знаешь! — выкрикнул он сквозь стиснутые зубы. — Твоя мать... Клаудия... она сама...

Я с силой вдавил паяльник глубже, заставляя его замолчать новым визгом.
— Не смей произносить её имя. Ты оскверняешь его своим грязным ртом. Ты, который спал с ней, пока мой отец был в отъезде говоря что ей он у другой. Ты, который внушал ей, что она заслуживает большего. Ты, который довёл её до того, что она бросила нас сказав что отец ей изменил.

Это была одна из тайн, которую я раскопал годами позже. Фальконе не просто был соратником моего отца. Он был его «другом». И он же был любовником моей матери. Именно он убедил её уйти, оставить меня и Арианну с отцом, который погрузился в депрессию и алкоголь. Именно он разбил нашу семью. И именно он, когда мой отец, не вынеся позора и потери, покончил с собой, решил, что может просто забрать его бизнес. А я, семнадцатилетний пацан с сестрой на руках, был ему лишь помехой.

— Я любил её! — прохрипел Фальконе, захлёбываясь кровью и болью. — А твой отец... он был ничтожеством! Не мог обеспечить ей достойную жизнь!

— Обеспечить? — я выдернул паяльник и с силой ударил им по его лицу, оставляя уродливый, обугленный шрам на его щеке. — Ты обеспечил ей жизнь в роскоши? Нет. Ты использовал её, а когда она стала не нужна, вышвырнул, как использованную тряпку. Я нашёл её, Энцо. Через пять лет после того, как она нас оставила. Она жила в трущобах Неаполя, больная, нищая, умирающая от рака. Она просила у меня прощения. А знаешь, о чём она говорила перед смертью? О тебе. О том, как ты её обманул. Обещал жениться. А вместо этого женился на дочери другого босса, чтобы укрепить своё положение.

Я видел, как в его глазах что-то промелькнуло. Не раскаяние. Страх. Страх, что я знаю слишком много.

— Я... я хотел вернуться к ней... — пробормотал он.

— Врёшь! — мой голос прогремел, эхом отразившись от бетонных стен. — Ты боялся, что я, повзрослев, приду за тобой. И ты решил опередить. Ты заказал меня. Ты знал, что я возвращаюсь из колледжа в тот день. Ты знал маршрут. И ты отдал приказ стрелять на поражение. Даже если рядом будет ребёнок. Особенно, если это будет ребёнок. Потому что Арианна была частью меня. Частью того, что ты ненавидел.

Я отшвырнул паяльник и схватил со стола хирургический молоток.
— Ты не просто хотел меня убить. Ты хотел стереть с лица земли всю нашу семью. Отомстить моему отцу через нас. Отомстить моей матери за то, что она... что она осмелилась любить тебя?

Я с силой опустил молоток на его коленную чашечку. Хруст был ужасающим. Фальконе издал звук, который уже не был похож на человеческий. Это был рёв раненого зверя.

— Я... я не хотел... чтобы девочка... — он хрипел, пуская пузыри крови.

— НЕ ХОТЕЛ? — я опустил молоток на вторую коленку. — Ты приказал стрелять из автоматов по машине с подростком внутри! Ты знал, что она могла быть там! Ты ЗНАЛ!

Я отбросил молоток. Ярость, холодная и всепоглощающая, начала закипать во мне. Я взял скальпель снова. На этот раз я начал вырезать. Не просто резать. Я вырезал на его груди, на животе, на бёдрах слова. «ПРЕДАТЕЛЬ». «ЛЖЕЦ». «УБИЙЦА». Я вырезал их на латыни, на итальянском, на английском. Я превращал его тело в пергамент для своей ненависти.

Он терял сознание. Я приказывал Голиафу приводить его в чувство – ушатом ледяной воды, уколом адреналина прямо в сердце. Я хотел, чтобы он чувствовал каждый момент. Каждый сантиметр боли.

Часы показывали уже 3:17 утра. Мы были в процессе уже более четырёх часов. Фальконе был разорённым, окровавленным месивом, но он всё ещё дышал. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Его глаза, единственное, что ещё оставалось нетронутым, смотрели на меня с тупым, животным страхом. И с ненавистью. Глубокой, немой ненавистью.

И вот, когда я уже почти насытился, готовясь перейти к электричеству, он посмотрел на меня своим мутным взглядом и прошептал то, что должно было, по его мнению, стать его козырем. Его последней надеждой на спасение или, по крайней мере, на быстрый конец.

— Она... она похожа на неё... на Арианну... твоя... маленькая птичка...

Всё внутри меня застыло. Время остановилось. Звуки – его хрипы, журчание воды в стоках, тяжёлое дыхание Голиафа – исчезли. В ушах стояла абсолютная тишина. Я медленно, очень медленно повернул к нему голову.

— Что ты сказал? — мой голос был тише шёпота, но он прорезал воздух, как тот самый скальпель.

— Лорелей... — с усилием выговорил он, и на его окровавленных губах появилось подобие улыбки. Улыбки торжествующей гадины. — Я... видел её фотографию... Хрупкая... Милая... Такие же... глупые, доверчивые глаза... Как у твоей сестрёнки... — он сделал паузу, собираясь с силами. — Интересно... закричит ли она так же... когда с ней... сделают то же самое?.. Найдутся ведь... те, кто захочет... тронуть твою... собственность...

Это был не просто вызов. Это было кощунство. Он осквернил самое святое, что у меня осталось. Он прикоснулся своей грязной, пропитанной ложью и предательством мыслью к ней. К моей Лорелей. К тому единственному свету, что пробился в мою кромешную тьму.

То, что произошло дальше, не было запланировано. Это было извержение вулкана. Взрыв сверхновой. Высвобождение того первобытного, дикого зверя, которого я держал в цепях всю свою сознательную жизнь.

Я не помню, как отшвырнул скальпель. Не помню, как сбросил с тележки инструменты. Я помню только белую, ослепляющую ярость, которая сожгла всё на своём пути. Я помню, как мои руки, без всяких инструментов, обрушились на него.

Я бил его. Кулаками, локтями, головой. Я слышал, как ломаются его рёбра под ударами моих костяшек. Я чувствовал, как его плоть рвётся под моими ногтями, пробившими тонкие перчатки. Я впивался руками в его шею, в его плечи, вырывая клоки мяса, чувствуя хлопья его засохшей крови на своих руках. Я был не человек. Я был воплощённой яростью. Олицетворённой местью.

— МОЛЧИ! — рычал я, всаживая пальцы в его глазницу и чувствуя, как лопается хрусталик. — НИКОГДА! НИКОГДА НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ ЕЁ ИМЯ! ОНА – МОЯ! МОЯ! И Я СЖГУ В АДУ ЛЮБОГО, КТО ПОСМЕЕТ ПРИКОСНУТЬСЯ К НЕЙ!

Я избивал его, пока мои собственные мышцы не горели огнём, пока мои кости не ныли от нечеловеческого напряжения. Я избивал его, пока его тело не перестало подавать какие-либо признаки жизни, кроме слабого, хриплого дыхания. Он превратился в кровавое, бесформенное месиво. Но он был жив. Я позаботился об этом.

Я отступил, тяжело дыша. Вся моя майка была пропитана его кровью, перчатки порваны в клочья, лицо и грудь были залиты багровыми брызгами. Я смотрел на результат своей работы. От Энцо Фальконе, когда-то могущественного человека, осталось лишь подобие человека. Но он дышал. Слабые, хриплые вздохи вырывались из его разбитой грудной клетки.

Ярость медленно отступала, оставляя после себя ледяную, бездонную пустоту и странное, почти метафизическое чувство завершённости. Я повернулся к Скорпио. Его каменное лицо впервые за многие годы выражало нечто – не шок, нет. Глубокое, безмолвное понимание. Даже Голиаф смотрел на меня не с восторгом, а с почтительным, животным страхом.

— Вызовите ему врача, — сказал я, и мой голос был монотонным, безжизненным, как голос робота. — И доставьте его живым на объект в Сицилии. В подвал главного офиса. Я ещё не закончил. Сегодня была лишь... прелюдия. Он будет молить о смерти. Днём и ночью. И не получит её. Никогда.

— Понял, босс, — кивнул Скорпио, доставая телефон.

Я вышел из изолятора. Дверь захлопнулась за моей спиной, отделяя меня от ада, который я создал. Но я уносил его с собой. Внутри. Где он будет гореть вечным огнём, питаемым яростью и новой, всепоглощающей целью: защитить её от любой, даже самой призрачной угрозы. Ценой всего.

---

Часть IV: Очищение и прозрение

Я дошёл до своего корпуса, не видя ничего вокруг. Я прошёл в свою камеру. Лорелей спала. Её дыхание было ровным и спокойным. Она не видела того монстра, которым я только что был.

Я снял окровавленную одежду и зашёл в душ. Включил воду. Ледяную. Она обрушилась на меня, смывая кровь, пот, запах смерти. Я стоял под ледяными струями, не двигаясь, чувствуя, как дрожь пробирает всё моё тело.

Я смотрел на свои руки. Большие, сильные, покрытые татуировками. Они только что разорвали человека на части. Они умели убивать, калечить, причинять невыносимую боль. А несколько часов назад эти же руки держали её хрупкие пальцы. Нежно касались её щеки.

Кто я? Монстр? Защитник? Палач? Спаситель?

Мысли путались. Я вспоминал её улыбку. Её доверчивый взгляд. Её просьбу «быть осторожным». А потом – искажённое болью лицо Фальконе. Его угрозы в её адрес.

Ярость снова попыталась подняться, но я подавил её. Нет. Не здесь. Не сейчас. Здесь, под этим душем, я должен был смыть с себя не только кровь. Я должен был смыть того зверя, что проснулся во мне.

«Она красивая... твоя птичка...»

Его слова эхом отдавались в моей голове. Он знал о ней. Как? Кто ещё знал? Мысль о том, что на неё могли обратить внимание другие враги, сводила с ума. Моя одержимость поставила её под удар. Я хотел защитить, а лишь привлёк внимание тьмы к своему единственному свету.

Я вышел из душа, насухо вытерся и надел чистые чёрные штаны. Я не стал надевать рубашку. Татуировки на моей груди и спине казались сейчас не символами власти, а шрамами на моей душе.

Я подошёл к кровати и снова опустился на колени рядом со спящей Лорелей. Она лежала на боку, одна рука под щекой. На её лице был мир. Полный, безмятежный покой.

Я смотрел на неё. На её губы, приоткрытые в беззвучном шёпоте. На её ресницы, отбрасывающие тени на щёки. На её грудь, ровно поднимающуюся в такт дыханию.

И тогда, в тишине предрассветной камеры, глядя на это хрупкое, беззащитное существо, я понял. Понял то, что от себя пытался скрыть все эти недели.

Это была не просто привязанность. Не просто одержимость из-за сходства с Арианной. Нет.

Арианна была моей сестрой. Моей кровью. Моей виной.

Лорелей... Лорелей была чем-то иным.

То чувство, что сжимало мне горло, когда она была в опасности. Та ярость, что испепеляла всё внутри при одной лишь мысли, что её могут тронуть. То странное умиротворение, что я испытывал, просто глядя на неё. Та готовность сжечь весь мир, чтобы оградить её от малейшей боли.

Это было нечто большее. Нечто, во что я никогда не верил. Во что не позволял себе верить.

Любовь.

Да. Это было оно. Грязное, опасное, всепоглощающее чувство. Чувство, которое делало меня уязвимым. Чувство, которое могло быть использовано против меня. Но от которого не было спасения.

Я, Данте Руссо, Дон, властитель преступного мира, человек, отрицавший саму возможность любви, полюбил. Полюбил эту хрупкую, ранимую девушку с янтарными глазами и душой, похожей на разбитое стекло.

Я медленно протянул руку и коснулся её волос. Они были мягкими, как шёлк.

— Я уничтожу всех, кто посмеет причинить тебе зло, — прошептал я в тишине. — Всех, кто посмотрит на тебя не так. Я стану твоей крепостью. Твоим мечом. Твоей тенью. Даже если ты никогда не полюбишь меня в ответ. Даже если ты будешь бояться меня. Ты – моя. И я защищу тебя. Ценой своей души. Ценой всего.

Она что-то прошептала во сне и улыбнулась. Эта улыбка стоила больше, чем вся моя империя. Больше, чем вся моя месть.

Рассвет заглянул в окно, окрашивая комнату в розовые тона. Ночь возмездия закончилась. Начинался новый день. День, в котором я был уже другим человеком. Человеком, который нашёл нечто, ради чего стоит жить. И ради чего стоит убивать.

Я остался сидеть рядом с ней, охраняя её сон. Мой ад ещё не закончился. Но теперь в нём был рай. И я был его единственным и непоколебимым стражем.

Рассвет расцветал за окном, окрашивая стены в нежные персиковые тона. Лорелей спала, её дыхание было ровным и глубоким. Я наблюдал за лёгким подрагиванием её век, за тем, как её пальцы иногда шевелились, словно пытаясь что-то ухватить во сне. Каждая черточка её лица, каждая веснушка на носу казались мне бесценными.

Мои мысли, ещё несколько часов назад занятые лишь местью и яростью, теперь плавно текли в ином направлении. Я думал о будущем. О нашем будущем.

Сицилия. Моё поместье. Я представлял, как она будет гулять по оливковой роще, как солнечный свет будет играть в её каштановых волосах. Я видел её за завтраком на террасе с видом на море – не тюремное, серое и холодное, а тёплое, лазурное, живое. Ей нужен покой. Ей нужно солнце. Ей нужно время, чтобы залечить не только своё сердце, но и душу.

«Птичка». «Птенчик». Эти прозвища возникали сами собой, отражая её хрупкость, её попавшую в беду сущность. Но сейчас, глядя на неё, я понимал – она была сильнее, чем казалась. Она боролась. Со своими демонами, со своим прошлым, с этим местом. Она не сломалась. Она заслуживала не просто клетки, даже золотой. Она заслуживала неба.

Мне нужно было помочь ей отрастить крылья. Окрепнуть. Научиться летать. Но как? Как дать ей свободу, не потеряв её? Как быть тем, кто не запирает, а отпускает, оставаясь при этом её надежной гаванью?

Мысль была пугающей. Всю свою жизнь я только и делал, что захватывал, контролировал, владел. Отпускать – означало идти против своей природы. Но ради неё... ради неё я был готов попытаться. Я хотел видеть её не напуганной пленницей, а сияющей, счастливой женщиной. Женщиной, которая выбирает быть со мной.

И это привело меня к самой сокровенной, самой пугающей мысли. Я не просто хотел быть её тюремщиком, её защитником или даже её владельцем.

Я хотел быть её мужчиной.

Единственным. Тем, кому она доверяет. Тем, кого она будет любить. Слово «любовь» всё ещё обжигало изнутри, но оно уже не вызывало отторжения. Оно пугало своей силой, своей уязвимостью, но оно же давало смысл всему, что я когда-либо делал. Всё моё прошлое, вся моя жестокость, вся моя империя – всё это было лишь подготовкой к тому, чтобы стать тем, кто сможет её удержать. Заслужить её.

«Птичка»... Нет, это было не то. Слишком инфантильно. Слишком напоминало о её беспомощности. Мне нужно было что-то иное. Что-то, что отражало бы её свет, её тёплую, золотистую сущность. «Моё солнце». Слишком пафосно. «Золотце». Слишком просто. Я перебирал варианты, и это занятие, столь несвойственное мне, заставляло уголки моих губ непроизвольно подрагивать в подобии улыбки. Я нашёл бы идеальное имя. Для неё.
Но более подходящего прозвища чем птенчик не было. Она была птенчиком которого я буду охранять.

Лёгкий стон вырвался из её губ, и она повернулась на другой бок. Её рука легла на ту, что я держал. Её пальцы, тёплые и мягкие, бессознательно сомкнулись вокруг моих. Это простое, неосознанное движение вызвало в моей груди такой взрыв нежности, что мне перехватило дыхание. Да. Именно так. Я хотел быть тем, чью руку она ищет даже во сне.

Тишину разорвала тихая, но настойчивая вибрация моего служебного телефона, лежащего на столе. Я аккуратно высвободил свою руку и подошёл к нему. На экране горело имя: Зак.

Я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.
— Говори.

— Данте. Всё сделано. Фальконе стабилизирован. Через час его перевезут на материк, а оттуда – в Сицилию. Врач говорит, что он выживет, но... он больше никогда не будет ходить. И видеть. На один глаз.

В голосе Зака звучало нечто, среднее между ужасом и восхищением.
— Хочешь, чтобы с ним там продолжили... работу?

Я посмотрел на закрытую дверь камеры. На ту, за которой спала она.
— Нет. По крайней мере, пока.

— Понял. Тогда... что с ним делать?

Я задумался на секунду. Смерть была для Фальконе слишком лёгкой участью. Но и тратить на него своё время и силы теперь казалось непозволительной роскошью. У меня были гораздо более важные дела.

— Есть люди, — медленно проговорил я. — Те, чьи семьи он уничтожил. Чьи жизни сломал. Найди их. Передай им, что Энцо Фальконе находится в подвале главного офиса. Скажи, что Данте Руссо дарует им право на возмездие. Пусть делают с ним всё, что захотят. Единственное условие – он должен оставаться в живых. Я хочу, чтобы он служил... предупреждением. Для всех.

На том конце провода повисла тишина. Зак понимал. Это было даже более жестоко, чем просто убийство. Это была вечная пытка. Пленник в руках тех, кого он когда-то унизил, ограбил, лишил всего. И вечное напоминание о том, что происходит с теми, кто переходит дорогу Данте Руссо.

— Жестоко, — наконец произнёс Зак. — Но справедливо. Будет сделано.

— И, Зак... — я понизил голос. — Готовь всё к нашему отъезду. Мы покидаем «Сан-Стефано» через три дня. Максимум.

— Ты уверен? Фальконе – это одно, но...

— Я всё сказал, — отрезал я. Моё решение было окончательным.

Я положил трубку и снова вошёл в камеру. Лорелей всё ещё спала. Я подошёл к окну. Рассвет уже перешёл в утро. Новый день. День, в котором у меня была не только месть, но и причина жить. Причина становиться лучше. Причина смотреть в будущее.

Я повернулся и посмотрел на неё. Мою хрупкую, мою сильную, мою прекрасную Лорелей. Мой птенчик, которому я помогу отрастить крылья. Мою женщину. Мою любовь.

И пусть весь мир подождёт.