Шум в тихой зоне

Воздух в подземном госпитале был густым и тяжелым, пропитанным запахом антисептика, крови, пота и тихой, постоянной боли. Свет аварийных ламп и тусклых фонарей отбрасывал длинные, пляшущие тени на стены, высеченные в скале. Здесь, глубоко под землей, в бывшем бомбоубежище, кипела своя, беззвучная и отчаянная война — война за жизни.

В центре этого ада двигалась 18-летняя Мариамм. Ее фигура была до неестественности худой, почти прозрачной, будто ее вот-вот сломает порыв ветра от взрыва где-то на поверхности. Глубокие, фиолетовые синяки под глазами, казалось, впитали в себя всю тьму этого места. Она не спала по-настоящему последние двое суток, если не считать коротких, прерывистых провалов в забытье — она могла присесть на корточки у кровати тяжело раненого, положить голову на край матраса и вырубиться ровно на пять минут, прежде чем ее собственный внутренний будильник, отточенный месяцами такого существования, заставлял ее вздрагивать и снова вскакивать на ноги.

Она была единственным, кто здесь хоть что-то понимал в медицине. Настоящей, сложной медицине, а не в простейшей первой помощи. Еще до войны она глотала учебники по биологии и химии, мечтая поступить в университет. Школу она не успела закончить — война отменила все экзамены. Но знания остались. И теперь на ее плечи легла обязанность быть хирургом, терапевтом, анестезиологом и медсестрой в одном лице.

Ее руки, несмотря на дрожь от усталости, совершали точные, выверенные движения. Она накладывала швы, вскрывала абсцессы, ампутировала раздробленные конечности, вводила драгоценные антибиотики, добытые с невероятным риском.

Она не лечила — она сражалась.

Сражалась за каждый вздох, за каждый удар сердца, который пыталась остановить война.

И за каждым ранением, за каждым искалеченным телом, которое попадало на ее импровизированный операционный стол, она видела двух личностей. Кассиана — того самого, чье имя произносили шепотом, как имя дьявола. Безликого архитектора всех этих страданий, существо, которое где-то там, в своем безопасном бункере, перемещало армии роботов по карте, как фигуры в шахматах, не думая о том, что у каждой фигуры есть лицо, имя и жизнь, которую она, Мариамм, пыталась сейчас спасти.

И Троя.

Его правая рука. Его главный исполнитель. Если Кассиан был злым гением, мозгом, то Трой был тем самым кулаком, который обрушивался на города, отдавал приказы о штурмах, чья тактическая гениальность оборачивалась десятками, сотнями новых раненых, которых привозили сюда, в ее ад.

Она уже не знала, кого ненавидела сильнее. Безликого Бога-тирана или его пророка, который приходил в кошмарах ее пациентов. Той, который, по слухам, был холоден, как лед, и так же эффективен. Он был осязаем. Он был конкретен. Он был причиной конкретной раны на теле молодого парня, которому она сейчас пыталась остановить кровотечение. В ее изможденном сознании эти две фигуры сливались в один монолитный образ Врага, виновного в том, что ее жизнь, ее мечты и ее юность превратились в этот бесконечный кошмар из крови, боли и бессилия. И эта ненависть была единственным, что порой заставляло ее сердце биться чаще, не давая окончательно упасть без сил и не проснуться.