Часть 1
Дом Троя и Мариамм вздымался холодной жемчужиной. Внутри царил ослепительный блеск: мраморные полы, отполированные до зеркального скольжения, ловили отражения гигантской хрустальной люстры, чьи бесчисленные подвески дробили свет на миллионы ледяных искр. Воздух густел от тяжелого букета дорогих духов — жасмин, сандал, что-то пудровое. Бился ритм бесконечной, плавной джазовой мелодии с монотонным саксофонным плачем. Гости казались ожившими манекенами из витрин дорогих магазинов. Мужчины — клоны в черных смокингах и белых бабочках, их улыбки широкие, а глаза внимательные, скользящие по всем оценивающе. Женщины в шелках смеялись звонко и размеренно, как заводные куклы. Их восхищение домом, садом, ее платьем звучало заученно. Мариамм чувствовала себя экспонатом на выставке — дорогим, но совершенно ненужным. Она прижалась спиной к холодному стеклу панорамного окна, за которым мерцала неестественно бирюзовая гладь бассейна. Шампанское в ее бокале искрилось пузырьками, оно казалось ей безвкусным. Белое атласное платье, облегающее каждую линию и сидящее на ней, как вторая кожа, выглядело безупречно.
Он появился внезапно, как всегда, бесшумно скользя по мрамору.
Трой. Ее муж.
Он был воплощением власти в этом картонном мире — безупречный черный костюм, резкие скулы, холодные глаза, ловящие свет люстры. Он излучал уверенность и полный контроль. Он был солнцем этого рая, и все вращались вокруг него. Его баритон, низкий и властный, отдавал тихие команды официантам где-то за ее спиной. Он остановился рядом, не глядя на нее, его внимание было приковано к группе важных гостей.
— Мариамм, — его голос прозвучал ровно, без интонаций, как объявление по радио, — покажи миссис Кларк наш сад.
Она вздрогнула, невольно сжав бокал так, что пальцы онемели. Приказ. Всегда приказ. Мариамм кивнула, не поднимая глаз от своих туфель, и ответила: «Конечно».
Ее собственный голос показался ей чужим, безжизненным. Она почувствовала, как его взгляд скользнул по ней — быстрый, оценивающий, как взгляд на дорогую вазу, которую проверяют на сколы. Ни тепла. Ни интереса. Только холодное одобрение соответствия его статусу. Когда она неловко потянулась за пустым бокалом на подносе проходящего официанта, ее локоть почти коснулся руки Троя. Мариамм резко отдернулась, как от огня. Краем глаза она уловила, как его пальцы тоже слегка дрогнули и сжались. От брезгливости? От раздражения ее неуклюжестью? Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Она еще сильнее прижалась к стеклу, желая провалиться сквозь него в темноту сада, подальше от него, от этого блеска, от этих улыбок.
Пытка длилась вечность. Бесконечный джаз сверлил виски. Слова гостей сливались в бессмысленный гул. Одна из женщин, в сиреневом платье, слишком любезная, слишком часто улыбающаяся, наблюдала за ней с другого конца зала. Ее глаза были лишены тепла, а улыбка казалась нарисованной. Мариамм отвернулась, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Наконец, вечер закончился. Гости начали уходить. Мариамм стояла рядом с Троем у тяжелой входной двери, произнося заученные фразы прощания, чувствуя, как он излучает холод, словно глыба льда. Их плечи почти соприкасались, но пропасть была бездонной. Когда последний гость скрылся, а дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, оглушительная тишина обрушилась на дом.
Девушка не смотрела на Троя. Не могла. Не хотела видеть это каменное лицо, эти холодные глаза. Мариамм развернулась и молча пошла к лестнице. Ее каблуки стучали по мрамору, звук казался невероятно громким в тишине. Звук ее одиночества. Она чувствовала его взгляд на спине — тяжелый, неумолимый. Контроль. Всегда контроль. Она поднялась наверх, в свою роскошную клетку, оставив его одного в сияющей пустоте их общей тюрьмы.
На следующий день радио на кухне булькало, как кипящий чайник, но вместо воды лились слова. Гладкий, маслянистый голос диктора: «Истинное счастье женщины заключается в служении. В чистоте очага, в тепле семейного уюта, который она создает своими руками. Послушание — добродетель. Инакомыслие — ржавчина, разъедающая прочные стены нашего идеального общества. Помните: ваше Предназначение — ваша гордость!»
Мариамм терла полированную поверхность обеденного стола до зеркального блеска. Рядом, в идеальном ритме с радио, двигались домохозяйки миссис Бэрд и мисс Клэр. Их лица были сосредоточены, руки ловко смахивали невидимые пылинки, расставляли хрусталь с геометрической точностью. Они были воплощением Предназначения: тихие, эффективные, их глаза опущены, улыбки — вежливые маски. Они знали свое место. Мариамм пыталась подражать — движения точные, мысли пустые. Но слова радио въедались в кожу, как монотонный гул: «Женщина — хранительница очага. Ее сила в мягкости, ее мудрость в принятии воли мужа. Презирайте строптивость в других. Подавляйте ее в себе. Только так достигнем Гармонии».
Она вытирала уже сияющую вазу. В голове мелькнул образ больницы, скальпеля в руке... но тут же погас, вытесненный голосом: «Ваш муж — ваша опора и закон. Его работа — созидание для Общества. Ваша работа — создавать ему тихую гавань. Встречайте его с радостью. Это и есть высшая награда за ваше Предназначение».
Мариамм взглянула на часы. Скоро он уедет. Облегчение? Или просто смена одной тюрьмы на другую? Она поставила вазу на место. Безупречно. Радио бубнило дальше.
После уборки Мариамм направилась в дом Эйми Рид. Она была ее, пожалуй, единственной подругой. Дом Эйми пах свежей выпечкой и кофе. Она встретила Мариамм с теплой, яркой улыбкой. На заднем фоне, в гостиной, тоже бубнило радио — тот же диктор, те же слова о Предназначении и послушании.
— Как твои подвиги на фронте чистоты? — пошутила Эйми, наливая кофе в тонкие чашки.
— Все как обычно. Радио не умолкает, — Мариамм кивнула в сторону гулкого голоса. — Иногда кажется, они думают, что мы совсем глупые.
Эйми на мгновение замерла, ее пальцы сжали ручку чашки. Потом она засмеялась, слишком громко:
— Ой, ну что ты! Они просто напоминают о важном! Без порядка и понимания своего места, — она запнулась, будто вспомнила слова диктора, — без этого все рухнет. Мы же часть большого механизма, где каждая на своем месте.
Она произнесла это как мантру, ее взгляд скользнул к плакату на стене: «Твоё Место — Твоя Сила».
— Твой Трой... такой важный. Все-таки он глава города. Его работа... она для всех нас так значима! — Эйми говорила быстро, с каким-то наигранным восторгом. — Ты должна гордиться, что можешь создавать ему такой... такой покой. Это твой вклад в Гармонию!
Мариамм молчала. Гордость? Она чувствовала только пустоту и холод при мысли о нем. Но спорить нельзя. Инакомыслие — ржавчина. Она видела, как Эйми украдкой поправляет уже безупречную салфетку. Была ли эта вера настоящей? Или просто щитом от страха? Радио в гостиной сменило пластинку, и заиграла та самая бесконечная мелодия. Эйми тут же заговорила о новых тканях для штор. Мариамм пила кофе. Он был горьким.
Сумерки окрасили небо в розовато-лиловый цвет, слишком нежный, как на открытке. Мариамм стояла у ворот виллы, как и сотни других женщин на их улице.
Ритуал. Встречать мужа.
Ее поза была выученной. Радио в доме, конечно, работало, но она его не слышала, только гул собственной крови в ушах. Черный лимузин подкатил бесшумно. Дверь открылась, и вышел Трой. Высокий, незыблемый, как скала, в безупречном черном костюме. Мышцы видны через ткань пиджака, а темные волосы идеально уложены. Его взгляд, холодный и сканирующий, скользнул по ней: безупречная прическа, безупречное платье. Она видела, как другие женщины на их улице выполняли тот же ритуал — улыбались, махали рукой, целовали щеку. Она просто стояла. Он не улыбнулся. Не кивнул. Не сказал ни слова. Прошел мимо так близко, что она почувствовала легкий ветерок и запах чего-то чуждого — не дома, не города... чего-то холодного и металлического. Она автоматически сделала шаг за ним, следуя, как тень. Провожать. Создавать «тихую гавань».
Домохозяйки бесшумно подали ужин. Они исчезли так же тихо, как и появились. Предназначение исполнено. Мариамм и Трой сидели напротив друг друга за огромным столом. Тишина. Только стук приборов о фарфор. Она не смела поднять глаз. Он ел методично, его взгляд был устремлен куда-то в пространство над ее головой или в окно на идеальный сад. Ни слова. Ни жеста. Холод был физической стеной между ними. Иногда она чувствовала тяжесть его взгляда на себе. Она лишний раз выпрямляла спину, боясь даже неправильно вздохнуть. Чем он занимался? Где он был? Что он делал весь день? Эти вопросы витали в воздухе, но задать их было немыслимо. Это выходило за рамки ее Предназначения. Ее роль — сидеть здесь. Быть безупречной. Молчать. Слушать тиканье часов и чувствовать, как его безразличие обволакивает ее, как ледяная вода. Он закончил есть и отодвинул тарелку. Его пальцы постучали по столу — единственный звук, нарушающий гнетущую тишину. Мариамм замерла, ожидая.
— Ты свободна, — произнес он ровным, лишенным эмоций тоном.
Ни «спасибо за ужин», ни «как прошел твой день». Просто констатация: ее присутствие больше не требуется для иллюзии «тихой гавани».
Мариамм встала, стараясь не издавать звуков.
— Спокойной ночи, — прошептала она в пустоту.
Ответом было молчание. Она прошла по мраморному полу, чувствуя его взгляд на спине.
Контроль. Всегда контроль.
В своей спальне она закрыла дверь и прислонилась к ней. День Предназначения закончился. Остался только гул радио в голове, безупречная чистота вокруг и всепроникающий холод, исходивший от человека, которого она была обязана называть мужем. Единственная мысль, пронесшаяся перед сном: завтра всё повторится.