Безнадёга | Кащей

  Просиявши своей спасённостью, 

 «Миновала-чаша-сия» — 

 Не у ней же мы все на совести — 

 Совесть 

 Есть 

 И у нас 

 Своя.

***

1987 год.

Осень, сентябрь.

С того момента, как он поцеловал соседку с первого этажа, что периодически манила его во снах и точно наяву касалась кончиками пальцев татуированной кожи на груди, прошло некоторое время. На Казань выедающим сетчатку глаза золотом обрушилась осень. В одночасье все деревья, ещё хранившие в себе остатки лета в виде зелёной листвы, полностью пожелтели. Ученики, что каждое будничное утро топали в школу, то свистели и улюлюкали под окнами, не до конца отойдя от летних каникул, то остервенело неслись на всех парах, опаздывая на уроки.

Константин не злился на мелюзгу — всё понимал: детство в одном месте играет. Но то, что они мешали ему спать и на трезвую голову мозговать происходящую ситуацию, выходы искать и мысли успокаивать — это факт. А окна закроешь — душно, блядь. Посему и куковал он сейчас в качалке, упиваясь гордым одиночеством и заветной тишиной.

Ковалёва.

В мыслях сидела лишь она. Бессмертных не позволял себе излишне романтизировать возгоревшийся между ними огонь. Безусловно он испытывал победный триумф — покажите хоть одного, кто его не испытывал бы, и Кащей первым бросит в идиота какой-нибудь тяжёлый камень, — однако не так всё просто и радужно, как казалось с первого взгляда. Одно дело расставить все точки над «и» с Ковалёвой, а другое — разобраться с Ларкой и с пацанами в группировке, которые, пусть и знали, что официально Геля с Володькой не ходила, но всё же видели их вместе. Кащей знал точно: вопросы возникнут.

Дверь хлопнула, и в качалку ввалился озадаченный Турбо со свежей ссадиной возле линии роста волос.

Бессмертных был в курсе непростой ситуации в семье Туркиных. Парень не раз ночевал в качалке или в подвале, основанном Адидасом, ибо совершенно не ладил со своими родителями. Егор и Анна Туркины являлись простыми работягами, как и подавляющее большинство людей в стране, а потому преступное занятие сына не то что не жаловали — самочинно угрожали сдать на растерзание милиции. Валера дрался с отцом почище, чем на улице, и во все услышанья орал, что такие предки ему и даром не сдались, однако Константин, обладая рентгеновским считыванием, видел, как парню морально тяжело после каждой стычки в родительском доме.

Но жалости не испытывал, ибо сам отрёкся от семьи ещё лет в шестнадцать, с головой погрузившись в криминал. Где-то в глубине души Костя отчасти завидовал: за него вот никто и никогда не переживал, слёзы не лил, а эти нос воротят от дома, от домашних харчей, от родни. Тряхнув курчавой головой, Кащей прогнал пресловутое наваждение, неотрывно смотря на мотальщика и ожидая, когда его заметят.

— Ой, — вырвалось у Валеры на выдохе, когда он, наконец, соизволил на секунду вылезти из терзающих размышлений и обвести взглядом качалку.

— Ничё-ничё, — кивнул Бессмертных. Туркин, по понятиям, сорвался с места, протягивая руку старшему. До треска сухой кожи группировщики обменялись рукопожатиями. — Стой, Турбо, — вдруг окликнул того Кащей, когда парень, видя, что автор не кидает ему никаких предъяв, намылился было на выход. Валера вопросительно и даже несколько изумлённо обернулся. — Куда погнал-то?

— Так чё, — пожал плечами в растерянности, — в подвал пойду, если ты тут. Отсижусь.

— Ну присаживайся, вон, в кресло. Чё как неродной-то? — Бессмертных взглядом указал на потёртую мебель с деревянными ручками, где обычно деловито восседал Иса. Туркин от удивления разомкнул губы, чиркнув трон одного из старших неуверенным взглядом.

— Да неловко как-то. Нельзя же. — Мышцы его лица нервно передёрнулись.

— Если говорю — значит, можно. Хорош бабушку тормошить, падай уже. — И пока Валера с превеликой аккуратностью усаживался в кресло, вертелся, точно чувствуя себя неуютно, Кащей выудил из-под стола бутылку и плеснул в прозрачную рюмку уже потеплевшей беленькой. — Накатим, Турбо?

— Я не пью, — твёрдо ответил парень, наконец, устроившись так, чтобы было удобно и чтобы трон не попортить.

— Ага, и не куришь, блядь, — поддел Константин, отставляя алкоголь. Он говорил так всякий раз, когда слышал от кого-то из пацанов, что те спортсмены до мозга костей. Зато как по фанере отхватывать за курево — почти все получают справедливо, так как смолят почище паровоза. Не пьёт он, конечно. — Тебе каждый день со старшим выпить предлагают, а? — Тот мотнул вихрастой головой. Конечно, не каждый, если не сказать, что не предлагают вовсе. — Держи тогда.

Лидер группировки приподнял свою рюмку, намекая, чтобы тот повторил. Туркин нерешительно взял в руки стопку, подумал с несколько секунд и, выдохнув в сторону, опрокинул обжигающую жидкость в себя. Пищевод тут же вспыхнул огнём. Поморщившись, Валера отставил рюмку, взглядом спрашивая разрешения закурить. Кащей не протестовал, так как курил сам, и каморка враз наполнилась едкой дымовой завесой. Блаженно откинувшись на спинку кресла, Турбо затягивался табачной отравой, утирая выступившую на лбу испарину и не зная, о чём разговаривать с Бессмертных в такой непринуждённой атмосфере. Обычно старший вопросы задавал самостоятельно — тогда можно было раскрывать варежку. А сейчас?

— Батя? — кивнув на ссадину на лбу, неожиданно поинтересовался Константин, затягиваясь. Валера, поджав губы, кивнул. — Дела-а, — протянул тот, стряхивая пепел в переполненную окурками консерву. — Понимаю. Сам со своим рамсился. Как-то раз даже в больничку увезли, неделю там провалялся.

Туркин аж закашлялся, не ожидав от Кащея не то что такой реакции — такой темы для разговора. Старший никогда ничего о себе не рассказывал. Все лишь знали о том, что вертеться в криминале Бессмертных начал ещё тогда, когда они в собственные колготки мочились, и что сидел он пятёрку за убийство. Только вот было оно явно не первым — было первым, на каком он попался, ибо прошлого старшего Универсама Костя грохнул лично, после чего не присел и ещё два года до срока ворочал группировкой.

Боялся ли его Турбо? Валера ни за что не признается в этом даже самому себе, приведя аргумент, что он его уважает, справедливо опасается, но не боится. Однако находиться наедине с Бессмертных в качалке, которая, словно вход в подземное царство костяного властителя, где-то на подкорке сознания и впрямь было страшно.

— Опять меня чуть в ментуру не отвёл, — поведал Валера, рывками посматривая на старшего. Тот же неотрывно смотрел в ответ.

— Ну правильно, чё, — качнул головой, — свои идеалы и улицу отстаивать надо. Ты ж пацан-то не тупой — есть масло в башке. — Туркин, чувствующий, как жгучее тепло водки потихоньку даёт о себе знать, с толикой смятения поёрзал в кресле. Нахмурился, подобрался. Но как будто, несмотря на неуютную обстановку, ему пришлись по нраву слова лидера группировки, честь которой он самоотверженно защищал. — А ты?

— А я чё? — праведно взбеленился он. — В окно — и дёру.

— Красава, Турбо, — одобряюще изогнул губы Бессмертных и протянул Туркину ладонь. Парень, прельщённый неожиданной похвалой до глубины души, растянул губы в полуулыбке и, хоть с некоторым опасением, но вложил ладонь в ладонь старшего Универсама. — Реальный пацан. Таких сейчас днём с огнём, понимаешь ли, — продолжал говорить Константин, сжимая руку с содранными мозолями. — Даже не знаю, чё Адидас тебя в супера выдвигать не хотел. Зря, ой зря.

Валеру как током прошибло.

— Чего? — удивлённо вытаращился на откинувшегося на спинку дивана Кащея чуть захмелевший мотальщик. Для него, и без того вспыльчивого и фанатично верующего в законы улицы, такая новость оказалась сродни известию, что он — обоссанный чушпан. Вован, его лучший друг, не хотел поднимать Турбо на возраст? Будучи в курсе скользкой натуры Бессмертных, расслабленный алкоголем Валера вдруг безоговорочно поверил ему, позволил влить в уши липкий дёготь. — А чё, почему?

— Мне ж почём знать, Турбо? — поджимая нижнюю губу, качал головой Константин.

— А он это никак не объяснил? — вопрошал Туркин, волком смотря на старшего. Он, сука, знал.

— Ну, не то чтобы, — задумчиво протянул тот. Стучать в пацанских кругах было не в почёте — они оба это понимали. Но задетый за живое Валерка готов поклясться чем угодно и дать хоть с полсотни слов пацана, лишь бы лидер группировки рассказал ему всё, что хранил вдалеке от всех — в голове. — Вот расскажешь счас тебе, а ты взъерепенишься или, чего хуже, Адидасу предъяву кинешь, когда тот вернётся.

— Да я никому, Кащей! — воскликнул тот, вскакивая с места, но приподнятая пятерня, требующая сбавить децибелы, заставила его охладить пыл и сесть обратно в кресло. — Слово пацана даю, родаками клянусь, бля буду, — запричитал Валера вполголоса, не спуская расширенных омутов с Кащея.

— Осади, — устало буркнул Бессмертных, перекрывая поток совершенно ненужных ему клятв. Одной было достаточно — той, которой придерживались все пацаны в группировках. Самого главного постулата, способного изменить жизнь пацана до неузнаваемости. — Ну смотри, Турбо, — указывая на Туркина сигаретой, зажатой между указательным и средним пальцами, цедил Кащей, — цинканёшь кому — лучше на районе не появляйся, усёк? — Валера не без опасений, но яро закивал курчавой головой. — Тебя, так скажем, считают не совсем пригодным для того, чтобы быть старшим. Ты только меня правильно пойми, — он затушил окурок, — но я с Адидасом не согласен. Почему и поднял тебя на возраст, если помнишь.

Это было правдой.

Туркин не раз рисковал собственным здоровьем ради того, чтобы на территорию универсамовских даже нос совать боялись. Отчего однажды и выставился перед старшими, дескать, «чего меня не замечаете, а?». Подобные выскочки уважения не заслуживали, ведь каждый мотальщик мечтал добраться до верхо́в, однако Кащей, смерив группировщика очень серьёзным взглядом, спросил, чем же тот готов пожертвовать, коли придёт реальная угроза.

Тот ответил бесхитростно:

«Да, бля, хоть башкой лечь!».

И порыв принёс плоды — по «благословлению» Бессмертных Валеру посвятили в супера. А теперь, вон, кто, оказывается, ему палки в колёса вставлял всё это время: не сука-судьба, и так обделившая его родительским теплом и стремлением к чему-то светлому, а дружбан, которого Туркин считал одним из своих самых близких.

— Но ты уж на Адидаса зубы не точи, — махнул ладонью Константин, перерывая поток его мыслей. — Может, по-братски оберегал тебя от этого — никто ж точно не знает, к нему в душу не заглядывали. Посмотрим, что после его возращения будет — тогда и выводы сделаем. А сейчас пока не ершись, лады?

Захмелевший Турбо покивал. Может, и прав был Кащей, что рановато в позу вставать против Суворова, однако осадок внутри, конечно, остался. Падла, блядь, высокоморальная.

***

— Может, прогуляемся сегодня? — перекладывая русую косу с одного плеча на другое, спрашивала идущая рядом Ритка Соколова — коллега Гели. Девчонка её возраста и интересов, но только в одном они с Ковалёвой разнились: Рита самодостаточная и не ищущая поддержки ни в ком, в то время как Геля приходила в моральное равновесие лишь рядом с кем-то. Вова, Марат, а теперь Константин. Или, как он наказал называть, Костя. — Погода просто прелесть, со следующей недели уж дожди.

— Да нет, я, пожалуй, пас, — выдыхала Ковалёва, стуча каблучками по тротуару. — Дети вымотали, да и дела на вечер имеются.

— Жаль, — мечтательно заглядываясь на золотистые деревья, протянула Маргарита. — Так и затухнуть дома недолго, Гель.

— Знаю, — по-доброму хмыкнула девушка. — На следующей неделе сходим куда-нибудь, обещаю.

— Ага, под дождём, — обиженно прозвучала Рита. — Ну, может, дискотека в Доме Культуры будет. Тогда, в принципе, и дождь не страшен, — рассмеялась.

Ковалёва подхватила весёлый настрой подруги, пусть внутренне была напряжена, словно струна.

Врала ли она? Наверное, лишь отчасти.

Детки действительно безжалостно скушали весь эмоциональный ресурс, накопленный за больничный, а запланированного дела не существовало — на горизонте маячил серьёзный разговор, к которому стоило бы морально подготовиться. Геля смутно представляла, о чём они с Бессмертных будут разговаривать, но Константин — вернее, Костя, — ясно дал понять, что это не просто вечерняя болтовня под чашечку чая.

Нельзя сказать, что она совсем не догадывалась и не предполагала тему диалога, ведь ей и самой не очень-то хотелось ходить в любовницах. К тому же за спиной у такой, как Лариса. Здесь образовалась чёртова палка о двух концах: с одной стороны уместилась женская солидарность, не позволяющая так подло поступать по отношению к другой девушке, а с другой — чувство неполноценности на фоне шикарной, по её мнению, Бадретдиновой. Если говорить простым языком: с представительной Ларисой, значит, и в пир и в мир, а с несмышлёной и молодой Гелей втайне целоваться на прокуренной до штукатурки кухне?

Нет уж, подобный расклад Ковалёву не устраивал — это она и планировала озвучить. А вот какую пищу для размышлений принесёт с собой Бессмертных — загадка вселенского масштаба, тайна мироздания.

На весь двор вдруг раздался автомобильный гудок. Девушки, наперебой друг другу обсуждавшие насущные вопросы, синхронно подняли взгляды, ища источник звука. Ритка растерянно заозиралась, а вот Ковалёва, вперившись чёрными омутами в знакомую машину, сразу поняла, кого занесло на их район. Машина Никиты Музко стояла припаркованной возле её подъезда, а сам водитель, вальяжно привалившись к двери авто, махал им ладонью.

— Ге-ель, — не шевеля губами, по-девичьи восторженно протянула Маргарита, склоняясь к подруге, — это кто?

— Одноклассник, — без нужды скрываться, бесхитростно ответила Ковалёва, не утруждая себя перешёптываниями. — Привет! Какими судьбами к нам? — громко вопросила девушка, ещё не дойдя до места, где они пересекутся. Музко, едва ли не приплясывая, оказался возле них, познакомился с Ритой и без слов всучил Геле квадратную коробку с бантиком — торт, догадалась она. — Спасибо, конечно, но за какие заслуги?

— А просто, чтобы ты не грустила, — возвестил Никита, пристроившись по правую руку от Ковалёвой. — Чего не позвонила-то? Кому я номер свой оставлял?

— Да потеряла, представляешь, — призналась та. — Может, во время уборки затерялся.

И не врала. Бумажка, где размашистым почерком расположились пять цифр и подпись «Никита М.», действительно бесследно исчезла — как корова слизала, ей-богу. Лежала себе на тумбочке под ножкой телефона, а как понадобилась, то пропала. Гельке в тот день надо было на другой конец города по внерабочей просьбе заведующей, а потому и хотела попросить Музко пособить. Надо понимать, номер она наизусть не запомнила и с горем пополам — а ещё душащей сердце жабой! — раскошелилась на автобусы с пересадками.

— Дурёха, — качнул головой Никитка.

— Ладно, ребят, — лукаво заулыбалась Соколова, видя, с каким интересом парень смотрит на её коллегу, — я пойду, пожалуй. Гелька гулять не хочет, а потому мне надо отыскать ей замену. Никит, ты попробуй — может, у тебя получится вытянуть её, — подмигнула она, упорхнув.

Если бы не платье — Геля, провожающая подругу испепеляющим взглядом, догнала бы Ритку и с разбегу влепила ей каблуком прямо по заднице! Сводница, чёрт подери. И кто только просит? Ведь от назойливого, как компостная муха, Никиты сейчас не отвяжешься. Не сказать, что общение с парнем ей претило, но Ковалёва должна была заняться готовкой и обдумыванием совершенно другого, нежели плана побега от Музко. Тот, радуясь удачной возможности, решил не теряться и воспользоваться ею:

— Зря, конечно, не хочешь гулять — последние тёплые деньки, — он показательно задрал голову к небосводу, прислоняя над бровями ладонь в виде козырька. — А так, могу предложить прокатиться. Помнишь, тогда ещё звал?

— Помню, Никит, но вынуждена отказать, — затараторила Геля, мелко семеня в сторону подъезда. — Устала после работы, и планы на вечер другие. Лучше Ритку подвези — она, вроде, недалеко должна уйти.

— Так ведь не пешком пойдём, — мягко беря девушку за локоть, не отступался тот. Он видел, что Ковалёва пыталась улизнуть, но проучившись с ней, пусть и не с первого класса, но всё же не один год, знал, что уговорить её можно, хоть и трудозатратно. Маргарита, конечно, симпатичная, но мчал он сюда после пар уж точно не ради неё. — Брось, Гель, поехали. Это ведь в школе мы колкостями обменивались — сейчас иначе всё, выросли. Развеешься немного, я тебя угощу чем-нибудь.

— Н-нет, спасибо, и так торт подарил, — без усилия, однако старательно выворачивала она руку из хватки Музко. — В другой раз.

— Почему «нет»? — давил Никита. И несмотря на его слова о том, что после выпуска из школы многое изменилось, Геля без труда узнавала в нём всё того же шкодника с задней парты. Задиру, срывавшего контрольные таким же методом бесполезной и неинформативной демагогии. Может, они и выросли, но характер у таких, как Никитка, очень тяжело поддаётся изменениям. — Я ехал, ждал тебя тут сколько времени.

— Я ж не заставляла тебя, правильно? — кольнула взглядом карих омутов Ковалёва. — Всё, Никит, мне уже бежать нужно.

— Да погоди ты, Геля. Давай хоть кружок по району — и сразу домой?

Обмолвиться в ответ девушка, которая так и не могла освободиться от крепких тисков, не успела. Хлопнула подъездная дверь, и за её спиной знакомый голос процедил холодно:

— Молодой человек, — слышались шаркающие по асфальту шаги, — что-то я не припомню, что в приличном обществе принято девочку в машину затаскивать. Тебе чё, с первого раза непонятно, что дама против? — Рядом с застывшей, как каменное изваяние, Ковалёвой остановился курящий Кащей. Он уронил короткий взгляд на зажатый в мужской руке костлявый локоть, выдохнул сизый дым. — О, Никитка, ты, что ли? Ай, не признал! Не видел тебя с самого окончания школы. — Бессмертных по-приятельски положил ладонь на плечо парня, вставая между ним и Гелей, и тот сразу же выпустил бывшую одноклассницу из тисков. — Куда пропал-то, а, Никитка? Не видать тебя совсем.

Музко точно ежа проглотил.

— Мы п-переехали. Уч-чусь в университете, на агронома.

— Чтоб я сдох, — делано изумился Кащей, шагая в сторону автомобиля и уманивая за собой несостоявшегося ухажёра. — Молодец какой. Руку бы пожал, но сам понимаешь. Поди, фестивалишь там в универе, только держись. Аграрный, да? — Парень кивнул в ответ, сжав губы в тонкую ниточку. Лидер группировки, в которую он когда-то хотел пришиться, так мастерски заговаривал зубы, сопровождая это всё щербатой улыбкой, что Никите на секунду показалось, что его сейчас так здорово обуют, что он вернётся с универсамовского района пешком. — У Кремля, ага. Знаю-знаю. А к нам-то каким ветром занесло, а?

— Да я... — хотел что-то сказать Музко, но слова встали поперёк горла.

— За соседкой моей приударить решил, малец? — Кащей хитро посмотрел на Ковалёву, как будто собирался помочь Никитке в этом непростом деле. Однако тот, точно что-то смекнув, остервенело замотал головой. — Правда? А чего ж приезжал-то? — мужчина вытянул лицо в театральном удивлении, приподнимая брови.

— Да по пути заглянул, — стараясь не смотреть Бессмертных в глаза, кисло заулыбался и неловко махнул рукой Музко. — Случайно совсем.

— Случайно? — Кащей уже совсем близко подвёл парнишку к автомобилю, и, когда тому оставалось лишь щёлкнуть дверцей, сжал его шею в локтевом сгибе так, что лицо Музко за доли секунды приобрело багряный оттенок. Со стороны казалось, что Константин всё так же приобнимает Никиту, но на деле тот уже мысленно попрощался со своей жизнью и этим бренным миром. Геля прижала руки ко рту, не решаясь выдавить ни единого звука. — Ну так если случайно, то хера ли ты трёшься тут, блядь, уже полчаса? — процедил Бессмертных ему на ухо. — Чё, думаешь, я не вижу ничего, а, у своего же подъезда?

— Я... сейчас... уеду... — хрипел Никита, боясь сделать хотя бы попытку освободиться из удушающего захвата.

— Конечно, уедешь, — кивнул Кащей, — а то мамка, поди, с харчами дома заждалась. После учёбы надо же, да? — Музко вымученно моргнул в знак согласия, и мужчина выпустил его из крепкой хватки. Отщёлкнул дверь машины, изображая приглашающий жест. И пока тот заползал за руль, повернулся к Геле. Взгляд его упал на картонную коробку. — Это он привёз? — Она кивнула, и Константин молча протянул раскрытую пятерню. — Погоди-погоди, Никитка, — держась ладонью за боковое зеркало, продолжал любезничать Бессмертных. Наклонился, опираясь локтем на дверь, и забросил коробку с тортом сквозь открытое окошко. Презент сделал несколько кувырков по коленям парня, но, благо, не открылся. — С чаем дома наверни — сладкое, говорят, для мозгов полезно.

Последние слова Кащея прозвучали так жёстко и холодно, что мурашки закрались даже на костлявые коленки Гели.

— Я понял, — не поднимая затравленного взгляда, обронил Музко.

— Рад был увидеться, Никитка! — сказал Константин на порядок громче, хлопая того по плечу. — Ну что, бывай? — Парень коротко кивнул и, запустив двигатель, резко сорвался с места. Советский автопром за несколько секунд оказался на другом конце двора, скрываясь за углом. — Пойдём, шахерезада, чего стоишь, глазёнки пучишь? — подмигнул ей Бессмертных, приобнимая за лопатки.

А Ковалёвой только и оставалось, что хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Кащей избавился от Никиты так филигранно, что даже если бы тот попробовал обратиться в милицию, дескать, чуть не придушили прямо посреди белого дня, то во дворе, где сотни окон смотрели прямо на происходившее перед Гелей действо, не нашлось бы ни одного свидетеля. Музко удостоился бы выговора за клевету, а Константин остался сухим после заплыва.

Огорчало одно: из-за треклятого Никитки она не успела ничего обдумать, не успела мысленно прикинуть слова, которыми будет говорить. А потому поделом ему! Если разговор не будет клеиться, то Геля всенепременно вытащит из памяти его номер, дозвонится и заставит самому объясняться с Константином. Который, к слову, собрался подниматься на свой этаж. Столкнувшись с вопросительным взглядом, мужчина пояснил:

— Спущусь к тебе через часок, не закончил с одним делом. Заодно и шпингалетов этих хвостатых проверю.

Геля улыбнулась, покивала и скрылась за порогом своей квартиры.

Кащей же медлил, решив перекурить перед тем, как вернётся к тому, от чего отвлёкся, заслышав возню у подъезда. Он наблюдал за всем с самого начала: ещё когда деловитый Музко только припарковался и зацепился на повышенных тонах с Макарычем из третьего подъезда — тому тоже ни раньше, ни позже понадобилось куда-то ехать, а автомобиль Никитки преградил путь. Так и рулились эти двое идиотов, пока с трудом не разъехались. Тем временем на другом конце двора обозначилась фигурка соседки с первого этажа. Бессмертных, не без удовольствия наблюдая за лёгкой походкой Ковалёвой, так и предполагал, что именно к ней прикатил на дедовском автопроме чушпан Никита Музко.

Почему не вышел и не погнал кавалера до появления Гели? А чтоб увидела. Увидела и запомнила, что, во-первых, находится под железной защитой, а во-вторых, что он не потерпит рядом с ней каких-то посторонних ухарей и церемониться лишний раз не станет. Кащей знал: трусливый Музко при его появлении обмочит все штаны, поэтому и ждал. Конечно, ему что Никитка, что другой чушпан — один хрен, — но с этим горделивым юнцом, обозвавшим Ковалёву вафлёршей ещё в глубоком детстве, действо вышло эффектнее. Константин видел, как напугано и одновременно восхищённо горели карие омуты соседки с первого этажа.

Хотя, пожалуй, уже не просто соседки.

Бессмертных потушил окурок и поднялся к себе в квартиру. Там, в ворохе вещей на диване, стояла спортивная сумка, наполовину набитая одеждой — он собирал Ларкино барахло. Не сказать, что его было много, но за прошедшие четыре года что-то да переехало в Кащееву берлогу: то лифчик оставит, то кофточку какую. Так и получилось, что жить вместе — не жили, а Костя ощущал себя женатым мужиком. Шкаф откроешь — оттуда Ларкиными духами веет, в ванной бреешься — обязательно уронишь какую-нибудь женскую приблуду. Конечно, со сборами он, если смотреть на ситуацию объективно, немного спешил, ведь чёрт его знает, как повернётся разговор с Ковалёвой и к чему они придут.

Да хрен с ним. Кащей при любом раскладе видел ситуацию на два шага вперёд. На крайний случай, закинет сумку в шифоньер, а коли Бадретдинова спросит, то отмахнётся тем, что проводил дома инвентаризацию.

Хотя, ежели быть до конца честным, что-то таки всплывало на дне зияющей дыры, что образовалась у него в душе. Он бился об заклад, что, в случае разбега, разговор с Ларисой будет напряжённым. Бессмертных никого не держал в своём и без того излишне чёрством сердце, а потому с женщинами расставался холодно, точно отрубал наточенным топором нечто ненужное. В его голове имелась простая установка: «если что-то отгнило и своим существованием стало приносить один лишь вред, то здесь поможет только ампутация». Однако при всей своей расчётливости ампутировать этот четырёхлетний период Косте, как оказалось, весьма проблематично даже мысленно.

Кащей не выносил женских истерик, каждый раз презрительно морщась, если оказывался втянут в выяснение отношений на повышенных тонах. Обвинения, визги, летающая посуда — это всё с кем угодно, но не с ним. Наравне со скандалами Бессмертных презирал рукоприкладство. Сам не поднимал руку и в отношении себя требовал того же. Одна из его бывших пассий однажды осмелилась дать ему пощечину — в ту же секунду Константин разорвал с ней всё, что имел.

— В обутки свои быстро прыгнула — и нахуй отсюда, — отрезал он в тот вечер.

Вера, в пылу горячки не ожидавшая таких последствий, сначала отговаривала и извинялась, а потом пустилась в рыдания, но Кащей лишь грубо отпихнул её. Он знал, как девушка любила его — она запомнилась, пожалуй, самой назойливой из всех, с кем он когда-либо ходил, — но Константин в своих принципах и понятиях был непреклонен, и уже тогда за душой не имел ничего, кроме холода. Почувствовал ли он хотя бы грамм боли или сожаления? Ни на мгновение. Через пару недель обзавёлся другой, но с тех пор прикасаться к себе, кроме как с нежностью, запретил.

Впихнув в спортивную сумку замявшуюся от долгого лежания в шкафу юбку и со скрипом застегнув молнию, Бессмертных водрузил поклажу на тумбочку в коридоре. Глянул на настенные часы — они возвещали о том, что пора выдвигаться. Ковалёва, оказавшаяся на редкость тревожной и мнимой особой, уже, поди, по десятому кругу репетировала речь, нарезая круги по квартире. Сейчас накрутит себя до предела, и вообще никакого разговора не получится. Убедившись, что хвостатые комочки, так и куковавшие в картонной коробке, живы, а грелка ещё тёплая, Кащей решил, что больше ничем помочь им не сможет — он же не Геля, которая и молочко подогреет, и пузико почухает после кормления.

Надо признаться, настрой у выплывшего за пределы квартиры Кащея имелся конкретный и нацеленный на определённый результат, которого тот хотел добиться, но пока что, нажимая на клавишу звонка, он старался не фокусироваться на результативности — прежде всего необходимо оценить готовность Ковалёвой согласиться на его условия, а уже от этого плясать. Геля дверь открыла быстро, словно всё это время стояла у замочной скважины. Любезности и реверансы оказались пропущены сами собой, Константин лишь молча прошёл за девушкой на кухню, усаживаясь на то же место, что и всегда — откуда обзор на суетящуюся у плиты Ковалёву открывался шире всего.

К слову, Геля и правда готовилась к его приходу: Кащей заметил на столе две пустые чашки, накрытый вязаной шапочкой чайник, в котором, судя по всему, настаивалась заварка, да и на самой девушке присутствовал не её извечный халатик какого-то серо-буро-малинового цвета, а домашняя туника, что подолом не доходила до колен. И заколка с красными бусинами, закусившая чернявую копну в неаккуратную гульку. На плите же кипело ароматное варево.

— Рассольник будешь? — через плечо спросила Геля. Голос её дрогнул, выдавая волнение. Мужчина кивнул. На деле, есть ему совсем не хотелось, но пусть кормит, раз ей так угодно — не зря же старалась. Глядишь, мандраж свой спустит. — Надеюсь, по соли будет нормально.

— Переборщила? — догадался Кащей, протягивая руку за ложкой.

— Немного.

— Влюбилась, что ли? — Глянул с лукавым прищуром, с извечной щербатой ухмылкой. Усевшаяся напротив Ковалёва, плеснувшая себе настолько мизерную порцию супа, что даже муравей после такого ужина остался бы голодным, в смущении заёрзала на стуле. — Да всё-всё, — он ободряюще погладил её по предплечью, — не суетись. — Однако рассусоливать лишний раз не собирался. На вечер назначен разговор — значит, они будут разговаривать. — Так, ладно, — он хлопнул себя ладонью по колену, что сидящая рядом Геля вздрогнула от неожиданности, а тон его окрасился серьёзностью, — не будем делать вид, что не понимаем, для чего это всё, — обвёл взглядом стол. — Вижу я, шахерезада, что одного соседства тебе уже мало.

От такой формулировки к лицу Гели мгновенно прилила кровь.

Ей мало? Да она, вашу мать, нецелованная совсем и абсолютно ничего не смыслящая в серьёзных отношениях, наткнулась на Константина, у которого и опыт имелся, и хватка. Он наступал нещадно, он растопил ледяную глыбу в её груди, он зажёг этот тоненький фитиль, а мало ей?

Предпочтя промолчать, девушка зарделась, как свёкла, убирая со стола руки и по обыкновению отворачиваясь, однако собранные в причёску волосы позволили Бессмертных лицезреть утончённый профиль, мягкую линию нижней челюсти, горбинку на носу. А также россыпь родинок на щеках, шее. Ковалёва по нынешним меркам не являлась эталоном красоты, но было в ней что-то, что привлекало взгляд Кащея.

Действительно шахерезада, краса востока. Пока другие по юношеской глупости засматриваются на девчонок, что носят распущенные волосы да юбочки покороче, такая красота остаётся нетронутой. И хорошо: когда дурни опомнятся, что с ветренными бабами семьи не построишь, и ринутся за нормальными — те нормальные уже будут заняты. Один лишь Вовка, являясь пацаном башковитым, сразу нацелился туда, куда нужно, но, судя по блеску в карих глазах и пунцовому румянцу на щеках, и Адидас остался не у дел.

На губы непроизвольно закралась лёгкая улыбка от собственных мыслей.

— Можешь даже не пытаться доказывать обратное, — продолжал Кащей, не спуская глаз с собеседницы, — я не на первый снег ссу — достаточно пожил, чтобы видеть такие вещи. Хватило одной твоей реакции, когда к тебе прикасаешься.

— Я просто смущаюсь, — сделала попытку вступиться за саму себя Ковалёва, всё так же не поворачивая головы на Бессмертных.

— Да? — чуть сощурил зелёные глаза. — А коснётся тебя какой-нибудь чушпан, вроде этого Никитки — тоже так краснеть и личико прятать будешь, а?

Геля не нашлась с ответом. Она и сама бесконечно размышляла над тем, что сосед с третьего этажа стал вызывать не только положительные эмоции. Они становились тёплыми, вызывающими мурашки. Слишком тёплыми для человека, с которым она просто живёт в одном подъезде. Ковалёва пыталась сознательно закрыться от шевелящихся внутри чувств, однако опомнилась поздно: пока сосуд не наполнился до краёв ещё можно было что-то сделать, но когда Геля спохватилась — чувства уже лились через край неконтролируемым потоком.

Казалось бы, что такого в том, что после столь травмирующих событий умершее сердце вновь стало расцветать?

«Но».

Слишком много «но».

Ковалёва хотела бы открыться новым ощущениям, но испытывала вину перед Суворовым.

Константин действительно вызывал в ней нечто будоражащее, но они слишком разные: начиная от возраста и заканчивая взглядами на мир.

Она жаждала серьёзных отношений, но не желала быть матрёшкой или бабой местного авторитета, что отсидел пять лет в тюрьме и теперь вершил преступные дела с мотальщиками.

Да и, в конце концов, что скажут люди? Что скажут соседи, хорошо знавшие её мать и знающие саму Гелю, когда она выйдет в свет с Кащеем, которого все боялись и лишний раз обходили стороной? Что скажут подруги, прознавшие, с кем связалась примерная отличница и медалистка Анге́лика Ковалёва? Что скажут треклятые группировщики, коим Вовка, к гадалке не ходи, наплёл о том, что ходит с Гелей? Что скажет сам Вова после возвращения? А Маратка?

От бьющих по темечку вопросов к горлу подступила тошнота. Если бы не присутствие Константина, она бы давно расхныкалась, словно нюня, и утопила своё горе в подушке, как делала всегда. Однако, несмотря на сложность положения, Ковалёва всё-таки понимала, что слёзные всплески делу не помогут, да и будут лишь попыткой сбежать от правды, отсрочить принятие важного решения.

— Так я и думал, — после продолжительного молчания, изрёк Бессмертных. Он выудил из кармана брюк спичечный коробок и задумчиво покрутил его между большим и средним пальцами. — Ты мне одно скажи, Гелёк: ты хочешь этого? — Пока это был лишь риторический вопрос, на который Костя не ждал ответа сию секунду. Сначала ему необходимо донести до девушки всё то, что, по его мнению, было архи-важно. Он поднялся с кресла и, подойдя к открытой форточке, спросил: — Я закурю? — Кивком Геля дала добро. — Ты не пойми меня неправильно, конечно, но я не Володька — я не буду метаться между тобой и группировкой, решая, что же мне выбрать. И от дел не отойду, если моя баба попробует меня под каблук загнать, мол, «развяжись, иначе расстанемся». Знаем — плавали, и не один раз. Разговор у меня с такими короткий. Ты не признаёшь улицу, правильно? Рядом со мной придётся признать и со многим смириться.

Ковалёва поджала губы, непроизвольно сравнивая Вову и Константина: если первый, напевая красивые слова, ставил в приоритет её, однако действительно постоянно метался в выборе, то Бессмертных говорил всё прямо, без прикрас, и ясно давал понять, какие отношения считает приемлемыми для себя, чётко очерчивал границы и обозначал намерения. С Вовкой имелась возможность отделиться от улицы, но лишь с вероятностью в пятьдесят процентов, а с Константином всё прозрачно и понятно на всю сотню, но треклятая улица навсегда останется частью него. Чаши весов не кренились — они стояли ровно, неподвижно.

Но имелся у Гели один грузик, который, коли добавить к остальным, способен в корне изменить ситуацию: в отличие от Володи, Бессмертных не обделял её реальными действиями. Да, сосед с третьего этажа тоже успел привнести в жизнь Гели горькие переживания, только вот он не оставил её одну тогда, когда земля ушла из-под ног. С ним, даже в обшарпанных стенах без обоев, Ковалёва не чувствовала той безнадёги, что безжалостно пожирала молодое тело и рассудок с момента ухода Суворова в армию.

— Я понимаю, — выдавила она.

За её спиной затягивающийся сигаретой Бессмертных, приподняв брови, пробежался взглядом по узкой девичьей спине.

— И то, что ходить со старшим — это не про кручение хвостом, тоже понимаешь? — Хозяйка квартиры обернулась на него в скептическом смятении, нахмурилась. — Чего ты так смотришь-то, а, маковка? Хуй в уши вкручивать не буду: знаю, что неприятно звучит. Но если я так сказал — не значит, что считаю тебя вертихвосткой. Я лишь уточняю, — выпустил сизый дым в приоткрытую форточку, — что увижу кого рядом — цацкаться, как с Никиткой, не буду. Моя женщина — это и моя репутация в том числе. Я сам себя уважать перестану, если рядом со мной будет ходить шлындра.

— Да я о таком даже подумать не смогла бы, — зашипела Геля, вставая со своего места и протягивая руки за кружками, дабы налить кипятка.

Вот то, о чём ранее задумывался Кащей — девичья резкость и темпераментность. Но именно ей он был готов простить этот эмоциональный порыв, ибо Ковалёву, судя по всему, впервые столкнувшуюся с такими прямолинейными разговорами, понять можно — неопытность и всякие такие дела. Однако в будущем Костя хотел бы поменьше подобных всплесков. Не хватало ещё воспитателем подрабатывать. Ну ничего, он научит как нужно.

— Гель, — позвал Константин насупившуюся Ковалёву, что трясущимися руками наливала в кружки заварку. Она не отозвалась. Наполнив посудины кипятком, Геля отвернулась, встав лицом к выходу из кухни, и скрестила руки на груди. — Ой, упрямица, а, — с наигранным порицанием протянул Кащей, отходя от подоконника. Пожалуй, он немного перегнул, и стоило бы смягчить столь колючую атмосферу, на которую скоро топор можно будет вешать. Бессмертных всё равно останется при своём, как бы хозяйка квартиры ни дулась, и коли она хочет быть с ним, то придётся смириться. — А надулась-то как, милка, аж со спины видно. В кого ты такая, расскажешь? — коснувшись кончиками пальцев тонкой талии, вполголоса спросил он.

— В маму, — обиженно пискнула Геля после недолгой паузы.

— Не ври мне, — ухмыльнулся Кащей, медленно опуская ладони на девичье тело. — Нани покладистая женщина была, а ты хара́ктерная, как не знаю кто — на одном месте не ушибёшь. В папку, поди, уродилась.

— Костя, — вдруг впервые обратилась она такой формой имени. Стоит признаться, Кащей даже удивился тому, как это мягко прозвучало именно из её уст. Девушка, так и находясь в его ладонях, повернулась к Константину лицом. Не поднимая глаз, она ковыряла несуществующий заусенец на большом пальце и подбирала подходящие слова. Щёки её алели, а губы дрожали. — Я... я хотела спросить про Ларису.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Бессмертных в попытке заглянуть в глаза собеседнице. Он наклонил голову, тем самым показывая, что внимательно слушает.

— Что будет с ней?

— А что с ней будет? — вскинул брови.

— Точнее, между вами, — поправилась Геля. — Просто ты тоже меня пойми: я не хочу и не буду третьей.

— Ну и положеньице у меня, — Константин изогнул губы, пробежавшись страдальческим взглядом по потолочному плинтусу. — Гель, ты, конечно, шахерезада, но я-то не шейх — не принято у нас несколько разных баб иметь. Да и, право, не в моих это интересах. С вами, женщинами, и без того сложно, а тебя одной мне за глаза, — хмыкнул. Кажется, Ковалёва удовлетворилась ответом. — Я ответил — теперь моя очередь спрашивать. Баш на баш, ага? — Она ещё раз кивнула. — Только придётся тебе ещё немного покраснеть. Вопрос мой в следующем: с мужчиной была когда-нибудь?

Он отчётливо почувствовал, как девушка вздрогнула — его догадки только лишний раз подтверждались. В доказательство Геля отрицательно покачала головой. Вот и отлично. Кащей ни в коем случае не мог позволить себе даже прикасаться к той, кого уже расчихвостили. Мысли о девичьем теле сами по себе полезли в курчавую голову, и Бессмертных вполне спокойно отнёсся к ним. Конечно, он полноценный мужик без интимных проблем, а рядом с ним стоит молодая и, что самое главное, абсолютно невинная девушка — при таком раскладе у любого возгорится интерес вперемешку с желанием.

Да и размышления эти стали в стократ контрастнее и приятнее от осознания: он находится буквально в паре шагов от того, что всё это время было для него недоступно — сама Ковалёва.

— И чё, готова прям от принципов своих отступиться, а, Гельк? — сощурил правый глаз Константин, намекая на её категоричное отношение к группировкам. — Мне-то без мазы от дел отходить, повторюсь — это моя стезя, с которой я повязан. А ты только жить начинаешь и можешь всё для себя изменить. Сделаешь шаг ко мне — пути назад не будет.

И зачем он это всё говорит? Ковалёва, и без того фанатично вертевшая сею мысль в голове, довела себя до того, что в какой-то момент захотела бросить всё и уехать. Уехать туда, где после болезненной перезагрузки душа, наконец, очистится, дав возможность дышать полной грудью. Но наваждение отпустило, уступив место чувствам. Геля боялась этого шага. Боялась до дрожи.

Но хотела его сделать.

— Мне страшно, — шёпотом призналась она, подняв на Бессмертных гипнотически-карие омуты.

— И чего же ты боишься? — спросил Кащей, тоже понизив голос.

— Всего боюсь. — Ковалёва, чувствуя подкатывающий к горлу ком, закрыла лицо ладонями. — Володю, мотальщиков, людей, — перечисляла девушка приглушённо. Константин недовольно поджал уголок губы: как же ненавязчиво она разделила человека и группировщика, фактически говоря тем самым, что не считала пацанов за людей. Однако, честно признаться, многих таковыми не считал и сам Кащей. Им только волю дай — и беспредела не избежать. — Серьёзности, осуждения...

— Тормози-тормози, маковка, — прислонив руку к девичьей щеке, прервал назревающие слезы Бессмертных. — Со мной про все эти, как ты говоришь, страхи можешь забыть. Пацанов боишься? Я любому за тебя так в бубен ёбну, что все вопросы отпадут вместе с зубами. Люди — а чё тебе люди? У всех своя жизнь, свои проблемы — им некогда кого-то осуждать. Ну пообсасывают месяц-другой, а потом болт положат. Да и не тех ты за людей считаешь, ой не тех. А Володька — это что вообще за опасение такое?

— Ну он же на что-то может надеяться, ждать.

— А нужен тебе тот, кто кинул тебя, как котёнка паршивого? Даже если он всё это время ждал, надеялся и верил. — Кащей заглянул ей прямо в душу, в самую её глубь. — Не важнее ли то, где ты сама чувствуешь себя спокойно? Хватит менжеваться, до добра не доведёт.

Но у страха глаза велики.