Тендер На Сердце

Алкоголь, этот старый алхимик, медленно, но верно делал своё дело. Он сглаживал острые углы, приглушал внутренние тревожные сигналы, окрашивал реальность в тёплые, янтарные тона. Виски, коньяк и вино переходили из бутылок в бокалы, а оттуда - в кровь, разливаясь по жилам волнами расслабленного благодушия. Смех становился громче и естественнее, позы - развязнее, взгляды - смелее.

Даже Адам позволил себе расслабиться. Он сидел в глубоком кресле, ноги вытянуты к камину, бокал с односолодовым виски в руке. Его строгий профиль смягчился, а взгляд, блуждавший по огню, время от времени находил Фелицию и задерживался на ней дольше, чем позволяли правила приличия и его собственная внутренняя цензура. Она, устроившись на пуфе у его ног, чувствовала каждый такой взгляд как физическое прикосновение. Алкоголь притупил её обычную осторожность, но обострил восприятие. Она видела, как игра света и тени ложится на его сильные руки, как губы слегка приоткрываются, когда он делает глоток.

Игра набирала обороты, постепенно стирая границы приличий и обнажая то, что обычно скрывалось за строгими воротничками. Градус откровенности рос вместе с количеством пустых бутылок. Один из топ-менеджеров, окончательно расслабившись, со смехом признался в довольно специфическом фетише, вызвав шквал двусмысленных шуток. Алиса, обычно тихая ассистентка, поддавшись азарту, исполнила «действие» с неожиданным надрывом: она зачитала фрагмент из Набокова так, что в комнате на мгновение стало слишком тихо.
Даже Кайла, чья безупречная броня подтаяла от дорогого вина, позволила себе минутную слабость. С загадочной, почти порочной полуулыбкой она поведала о бурной юности в Марселе и безрассудном побеге с байкером - история, которая никак не вязалась с её нынешним образом ледяной леди. В этот вечер её яд исчез, уступив место живой, почти осязаемой тоске по той свободе.

Шон, как главный режиссёр этого импровизированного театра, наблюдал за происходящим с довольным видом факира, который вот-вот вытащит из шляпы не кролика, а нечто более экзотическое. Его собственный бокал пустел и наполнялся с завидной регулярностью, но глаза оставались ясными и хитрыми. Он видел невидимую нить, тянущуюся между Адамом и Фелицией, видел, как она натягивается и слабеет, и решил, что пора дать ей хороший, решительный толчок.

Когда очередным ведущим по жребию стал он сам, Шон не стал задавать вопрос. Он с театральным вздохом поднялся, прошёлся перед камином, заложив руки за спину, как полководец перед решающей битвой.

- Друзья мои, - начал он с пафосом. - Мы пили за правду. Мы пили за смелость. Но есть одна вещь, перед которой меркнут эти два понятия. Это - доверие. Хрупкое, глупое, прекрасное доверие одного человека к другому.

Он остановился прямо перед Адамом и Фелицией.

- Поэтому я объявляю специальное, финальное на сегодня действие. Для двоих. Адам. Фелиция.

В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Все замерли, предвкушая развязку. Адам медленно поднял на Шона взгляд, в котором читалось и предупреждение, и усталое любопытство. Фелиция почувствовала, как кровь ударила в виски.

- Вот ваше действие, - продолжал Шон, и его голос стал тише, интимнее, лишённым шутовства. - Вы поднимаетесь. Вместе. Идёте в комнату Адама. Закрываете дверь. И проводите там ровно пятнадцать минут. Наедине. Без телефонов, без ноутбуков, без всего. Вы не обязаны говорить. Вы не обязаны что-то делать. Вы просто... остаётесь там. В тишине. С глазу на глаз. А потом возвращаетесь. Всё.

Действие повисло в воздухе - простое до гениальности и невероятно сложное по своей сути. Это не было пошлым или унизительным. Это было... беззащитным. Оно требовало не физической смелости, а мужества быть наедине с тем, к кому испытываешь слишком много чувств, в состоянии, когда контроль ослаблен.

- Я... - начала Фелиция, но голос сорвался.

Адам смотрел на Шона долгим, тяжёлым взглядом. Потом его глаза медленно перешли на Фелицию. В них не было гнева. Была усталость, смущение и... какая-то обречённая решимость. Он устал бежать. Устал от собственных мыслей. Алкоголь растворил последние барьеры, оставив лишь голую, ноющую потребность в... чём-то настоящем.

Он без слов поднялся с кресла. Движение было немного неуверенным, выдававшим влияние виски. Он протянул руку Фелиции. Не как начальник. Не как покровитель. Просто как человек, предлагающий руку.

Она, затаив дыхание, вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти - тёплые, сильные, слегка шероховатые. Она поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног, но не от алкоголя, а от простого прикосновения.

Никто не произнёс ни слова. Под пристальными, заинтрикованными взглядами остальных они пересекли гостиную. Шон смотрел им вслед с выражением человека, который либо совершил величайшую глупость, либо гениальный поступок. Кайла наблюдала с холодным, аналитическим интересом, её бокал застыл на полпути ко рту.

Они поднялись по лестнице, их шаги отдавались в деревянной тишине коридора второго этажа. Адам открыл дверь своей комнаты, пропустил её вперёд и закрыл её за собой. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел, отрезав их от остального мира.

Комната погрузилась в полумрак, освещённая только слабым светом ночника и лунным сиянием из-за приоткрытой двери на балкон. Здесь было тихо. Тишина была густой, звенящей, наполненной биением двух сердец.

Они стояли посреди комнаты, всё ещё держась за руки, не зная, что делать дальше. Задание Шона было выполнено - они были здесь. Но что теперь?

Адам первым отпустил её руку. Он снял пиджак, бросил его на спинку кресла, прошёлся к мини-бару и налил в два стакана воды. Его движения были медленными, точными, но в них чувствовалась внутренняя дрожь.

- Вот, - сказал он глухо, протягивая ей стакан. - Чтобы голова завтра не болела.

Она взяла его, их пальцы снова встретились. Вода была ледяной, но она сделала глоток с благодарностью.

- Спасибо, - прошептала она.

Он отпил из своего стакана, поставил его на стол и обернулся к ней. В полумраке его лицо казалось вырезанным из тёмного мрамора, а глаза горели тёмным, неспокойным огнём.

- Он сумасшедший, - произнёс Адам, кивнув в сторону двери, за которой остался Шон.

- Да, - согласилась Фелиция с лёгкой улыбкой. - Но, кажется, сегодня он не один такой.

Адам коротко, беззвучно рассмеялся. Это был редкий, настоящий звук. Он сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах виски, кожи и чего-то неуловимого, что было просто им.

- Я не знаю, что я здесь делаю, Фелиция, - признался он, и его голос звучал хрипло, сбивчиво. - Я не знаю, как быть. С тобой. Со всем этим.

- Со «всем этим»? - она рискнула повторить его слова, глядя ему прямо в глаза.

- С этим... чувством, - выдохнул он, и слово, наконец сорвавшееся с его губ, повисло в воздухе, огромное и пугающее. - С этой мыслью, которая не уходит. С этим желанием быть рядом. И со страхом, что всё это - иллюзия. Что за этим последует боль.

Он говорил с ней не как босс, не как стратег. Он говорил как уставший, израненный мужчина, который потерял веру в простые вещи. Алкоголь развязал ему язык, но не исказил правду - он лишь позволил ей вырваться наружу.

Её собственное сердце колотилось так, что, казалось, он должен был его слышать. Все её страхи, обиды, непонимание растворились в этом мгновении, уступив место острой, режущей нежности.

- А если это не иллюзия? - тихо спросила она, её голос дрожал. - А если это единственное, что настоящее во всей этой... корпоративной круговерти? Во всей этой игре?

Он закрыл глаза, как бы от боли.

- Тогда это ещё страшнее. Потому что настоящие вещи... их можно потерять. И боль будет в тысячу раз сильнее.

- Адам, - она произнесла его имя, и это было похоже на заклинание, на мольбу. Она подняла руку, едва касаясь его щеки. Его кожа была горячей под её пальцами. - Я не твоя бывшая. Я не хочу ничего отбирать. Я не хочу ничего продавать. Я просто... я просто здесь. С тобой. И мне страшно тоже. Но я не хочу убегать.

Он открыл глаза. В них бушевала буря. Боль прошлого, надежда на настоящее, страх будущего. Он смотрел на неё, будто видел впервые и в то же время узнавая что-то давно забытое, родное.

- Ты слишком хороша, чтобы быть правдой, - прошептал он, и его голос сорвался. - Ты и твои принципы, и твоё упрямство, и этот огонь в глазах... Это слишком. Слишком для такого циника, как я.

- Тогда перестань быть циником, - выдохнула она, и слёзы, наконец, выступили на её глазах. - Хотя бы на одну ночь. Дай нам шанс. Дай мне шанс. Доверься не логике. Доверься... этому.

И она сама встала на цыпочки и прижалась к его губам. Это было медленное, тёплое, беззащитное прикосновение. Просьба. Обещание.
Он замер всего на мгновение, натянутый как струна, пока последний барьер внутри него не рухнул окончательно. Глухой, надрывный стон, вырвавшийся из самой груди, был похож на признание поражения - и одновременно на первый за долгие годы свободный выдох. Адам ответил на поцелуй с сокрушительной силой. Его руки, до этого момента почтительные, теперь требовали: он притянул её к себе так яростно, будто пытался врасти, вплавиться в её тело, стереть саму возможность любого расстояния между ними.

В этом поцелуе больше не было ни тени сомнений или гнева - только чистая, концентрированная жажда. Жажда кожи, тепла и того спасительного забытья, которое может подарить только близость человека, понимающего твою боль.

Его руки скользнули с её щёк вниз, к шее, к хрупким ключицам. Большие, горячие ладони ухватились за край худи, в попытках его снять. Прохладный воздух коснулся её кожи, но тут же его заменило пекло его прикосновений. Она стояла перед ним в одном лишь кружевном бюстгальтере, её кожа в лунном свете мерцала, как шёлк.

- Боже, ты прекрасна, - вырвалось у него хрипло, и в его голосе слышалось неподдельное, почти болезненное изумление. Его взгляд, тяжёлый и голодный, скользил по её изгибам, и она чувствовала, как под этим взглядом загорается каждая клеточка её тела.

Он опустил голову, и его губы обожгли кожу у её ключицы. Потом спустились ниже, к верхней границе кружева. Его зубы легонько зацепили тонкую ткань, сбросив её, освобождая грудь. Он не стал медлить. Его рот захватил один из набухших, тёмно-розовых сосков, и Фелиция вскрикнула от неожиданного, острого наслаждения. Язык обвил чувствительный кончик, зубы слегка сжали, посылая в низ живота волну жгучего, сладкого огня. Она откинула голову назад, упираясь затылком в дверь, её пальцы впились в его мощные плечи, в попытке удержаться в реальности.

- Адам... - простонала она, и её голос был полон мольбы и отчаяния.
Он переключился на другую грудь, отдавая ей такое же безраздельное, хищное внимание, в то время как его руки скользили вниз по её дрожащим бокам, к поясу брюк. Кнопка расстегнулась, молния - опустилась. Ткань, сдерживающая её, упала к её ногам. Она осталась лишь в последнем, ничтожном кружевном барьере. Его пальцы, сильные и умелые, впились в её бёдра, заставив её вздрогнуть, а затем проскользнули под тонкое кружево трусиков.

- Вот видишь, - его голос прозвучал прямо у её уха, низкий, хриплый, циничный. - Вся такая правильная, такая принципиальная... А здесь... вся мокрая. Ждёшь.

Он внезапно опустился перед ней на колени. Её глаза расширились от шока. В полумраке она видела лишь тень его склонённой головы. А потом его рот, горячий и безжалостно умелый, нашёл её.

Язык проникал в неё, лаская и доводя до грани безумия. Она вскрикивала, её пальцы спутались в его волосах, прижимая его ближе, теряя всякий стыд, всякое представление о себе.

- Теперь моя очередь, - прохрипел он и, не дав ей опомниться, схватил её на руки. Она обвила его ногами вокруг талии, чувствуя сквозь ткань его брюк твёрдую, мощную выпуклость, которая жаждала её. Он отнёс её к кровати, уронил на прохладные простыни и, нависнув над ней, наконец, занялся своей одеждой.

Он скинул рубашку, обнажив торс, покрытый рельефными мышцами и бледными шрамами - немыми свидетельствами его прошлых битв. Его живот был плоским, с чёткими линиями пресса, уходящими под пояс брюк. Он расстегнул их, сбросил вместе с нижним бельём. И тогда она увидела его во всей полноте. Его член был великолепен и пугающ. Напряжённый, мощный, с толстой, изогнутой веной, пульсирующей в такт его бешеному сердцебиению. Он был готов. Готов взять её, поглотить и присвоить.

Он встал на колени между её раздвинутых ног, его руки прижали её бёдра к матрасу.

- Смотри на меня, - приказал он, его глаза горели в темноте, как угли. - Я хочу видеть твои глаза, когда я войду.

Именно в этот момент, когда волна нарастала, грозясь вот-вот разбиться, он внезапно остановился. Мюллер смотрел на неё сверху вниз, его глаза были тёмными, бездонными колодцами.

- Скажи, - выдохнул он, и его голос был грубым, как наждачная бумага. - Ты... не девственница же, да?

Вопрос, прозвучавший в самый пик животной страсти, был как удар хлыста. Он выдернул её из водоворота ощущений, заставил встрепенуться. В его взгляде читалось не просто любопытство. Читалось что-то тёмное, ревнивое, почти злое.

- Н... нет, - прошептала она, сбитая с толку.

Уголок его губ дёрнулся в чём-то, похожем на горькую усмешку.

- Значит, знаешь, на что идёшь, - прохрипел он. - Знаешь, как это бывает. Моя... маленькая, грязная шлюха. Притворяющаяся невинностью. Тайком мокрая от одного моего взгляда.

Он наклонился, и его широкий, горячий кончик коснулся её растянутого, ждущего входа. Он медленно, с невыносимой, мучительной нежностью, начал входить. Дюйм за дюймом, растягивая её, заполняя до предела, до боли, до блаженства. Она закусила губу, чтобы не закричать, её ногти впились ему в спину. Он вошёл полностью, и они оба замерли, слившись в одно целое, потные, задыхающиеся.

- Я... весь внутри тебя, - выдохнул он, и в его голосе слышалось что-то сломленное, уязвимое. - Весь.

И тогда он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, вымеряя каждый толчок, чтобы он достигал самой её сути. Потом быстрее, яростнее, теряя остатки контроля. Кровать скрипела в такт их бешеному ритму. Воздух наполнился звуками их тел - шлепков кожи, приглушённых стонов, хриплого дыхания. Он менял угол, глубину, находил такие точки внутри неё, что она визжала, её тело выгибалось дугой, теряя последние признаки разума.

Он наклонился, захватив её губы в ещё один поцелуй, солёный от слёз и пота, пока его бёдра неумолимо врезались в неё, с каждым толчком поднимая её всё выше, к краю. Его руки скользнули под её ягодицы, приподняли её, углубив проникновение до невыносимого, божественного предела.

- Да, - выдохнул он, видя её реакцию. - Вот такая ты. Вся распутная, вся моя. Кончай для меня. Кончай, моя грязная девочка.

Его слова, его дикое, неистовое движение внутри неё стали последней каплей. Её тело взорвалось, конвульсии оргазма, захлестнули её с головой. Она кричала, зарывшись лицом в его шею, кусая кожу, чтобы заглушить звуки. Её внутренние спазмы стали для него последним спусковым крючком. Он издал низкий, звериный рык, его тело напряглось, и он излился в неё горячими, мощными толчками, заполняя её собой, метя, как дикий зверь.

Адам рухнул на неё всем весом, заставив выдохнуть воздух, но она и не думала его отталкивать. Их сердца бились в унисон, грудь вздымалась в попытках поймать воздух. Кожа была липкой от пота, помещение пахло сексом, дорогим парфюмом и выполненным обещанием.

Он пролежал так, может, минуту, может, десять. Потом медленно, с усилием откатился на бок, унося с собой часть её тепла. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая всё ещё лежала у неё на животе, пальцы слегка водили по влажной коже. Они молчали. Слова были невозможны и ненужны.

Лунный свет медленно смещался по комнате. Фелиция лежала, глядя в темноту, чувствуя, как её тело ноет приятной, глубокой болью, а между бёдер тепло и влажно от него. Он повернулся к ней, его лицо в тени было нечитаемым.

Постепенно сознание начало возвращаться, принося с собой осколки реальности. Грубость его слов. Дикость их соития. Стыд, медленно подползающий к окраинам разума.

Он первым заговорил, его голос был безжизненным, пустым.

- Прости, - выдохнул он в её кожу. - За слова. Я...

Фелиция не дала ему договорить. Подняв ослабевшую руку, она провела пальцами по его мокрым от пота волосам.

- Не надо, - прошептала она, и её голос тоже был чужим, разбитым. - Не надо просить прощения. Это... было то, что было.

Они лежали рядом, глядя в потолок, как два выброшенных на берег после кораблекрушения тела. Страсть угасла, оставив после себя странную, звенящую пустоту и осадок чего-то тёмного, неприглядного, но невероятно реального.

- Я не хотел... называть тебя так.

- Но назвал, - тихо сказала она, тоже глядя на него. И вдруг её губы дрогнули в чём-то, что могло быть улыбкой, если бы не было таким печальным. - И, кажется, мне... понравилось. В тот момент. Вот что во мне самое страшное.

Он закрыл глаза. Потом протянул руку, не глядя, и нашёл её руку. Сжал её. Просто сжал...

- Мы оба... испорчены, что ли, - пробормотал он.

Она сжала его руку в ответ. Они лежали так, держась за руки в темноте, среди разбросанной одежды и тяжёлого воздуха, наполненного эхом только что отгремевшей бури. Никто из них не знал, что это было - прорыв или падение. Начало чего-то или конец. Они лишь знали, что перешли некую черту, за которой нет возврата к прежним, простым отношениям начальника и сотрудницы.

- Эти пятнадцать минут... - начал он, и его хриплый голос был похож на шёпот. - Кажется, мы их немного превысили.

Она фыркнула, неожиданный смешок вырвался наружу, сорвавшись на истерическую нотку. Потом рассмеялась по-настоящему - тихо, счастливо, освобождённо.

- Кажется, да.

Он потянул её к себе, устроив её голову у себя на плече. Его губы коснулись её виска.

- Завтра всё будет сложно, - сказал он, и это была не угроза, а констатация. - Будут взгляды. Шутки Шона. Возможно, последствия.

- Знаю, - прошептала она, закрывая глаза. Его кожа под её щекой была горячей, живой. - Но сейчас... сейчас хорошо.

- Да, - согласился он, и это короткое слово значило больше, чем все предыдущие. - Сейчас хорошо.

Он натянул на них скомканное одеяло. Девушка прижалась к нему, слушая, как его дыхание выравнивается, погружаясь в сон. Её последней мыслью перед тем, как сознание поглотила тёплая, липкая тьма, было то, что они сожгли все мосты. Перешли Рубикон. И не было пути назад. Теперь между ними навсегда будет лежать эта ночь - жаркая, грубая, откровенная до пошлости, и от этого невероятно, пугающе честная. И утро, которое должно было скоро наступить, не сулило ничего хорошего.