Пролог
Прожив достаточно в мире больших денег, я выучил его язык обоняния. Ошибки, что дороже всего обходятся, не кричат о себе гарью - они томно шепчут ароматами роскоши. Гордыня - это кисловатый дух остывшего кофе в моём кабинете. Чревоугодие - удушающая сладость дорогого парфюма в лифте, увозящем на очередной бесполезный фуршет. А блуд - это привкус грязи на губах после поцелуя со сделкой, на которую пошёл, будучи ранее ослеплённым собственным тщеславием. Таков изысканный и порочный букет настоящего провала.
Пахло именно этим букетом. Знакомым до тошноты адовым миксом из этих грехов - от того просчёта, что смотрел на меня сейчас через полированный стол моего кабинета. Просчёта в строгом сером костюме, очках на переносице и с чашкой латте в руке.
- Обязательно, мистер Мюллер, - ректор университета отхлебнул кофейный напиток из фарфоровой чашки. - Это условие спонсорского пакета.
На столе между нами лежал договор. Толстый, прекрасный, как всё, что можно купить за деньги. Новое крыло библиотеки, лаборатория мониторинга грузов, два именных гранта. И один маленький, нелепый пункт, вписанный мелким шрифтом. Право университета направлять лучших студентов на практику в «Верфет».
- Лучших, - я провел пальцем по контуру стола, чувствуя холод полированного дерева. - Вы понимаете, что для меня это значит? Дети. С учебниками и теорией в голове. Они будут мешать под ногами. Задавать вопросы. Терять важные бумаги.
- Мы направляем только самых перспективных, - ректор улыбнулся так, будто делал мне одолжение. - Вы же сами настаивали на подготовке кадров для отрасли. Вот он - ваш вклад в будущее.
Будущее. Я строил его десять лет, поднимая компанию из пустого склада и одного подержанного контейнеровоза. «Верфет» стал монолитом. Мы покупали конкурентов, запускали новые линии, наши суда ходили под всеми флагами. Я мог купить всё, что угодно. Но не мог отказаться от этого дурацкого пункта в договоре.
Потому что это было бы не по-джентльменски. Потому что ректор был прав - я сам когда-то говорил эти высокопарные слова о кадрах и будущем. И потому что в глубине души я верил: два студента не способны пошатнуть мир, который я выстроил.
- Три месяца, - сказал я, подписывая документ. - Не день больше. И если кто-то из них окажется неадекватен...
- Не беспокойтесь, - ректор протянул руку для рукопожатия. - Вы получите самых лучших.
Я проводил его до лифта, глядя, как бронзовые двери закрываются, увозя его вместе с моей собственной уверенностью. Возвращаясь в кабинет, я подошел к панорамному окну. Внизу, в порту, шла наша обычная работа - краны, грузчики... Классический механизм.
Через две недели у меня в кабинете должны были появиться двое «лучших». Дети с дипломами и амбициями, взращенными в тепличных условиях университетских аудиторий. Я уже представлял их себе - напыщенных, с раздутым от заученных теорий самомнением. Наивных и верящих, что мир вращается вокруг их учебных кейсов. Они придут с никому не нужными понтами - с дорогими планшетами, на которых нет ни одной реальной схемы отгрузки, и с галстучными узлами, затянутыми так туго, что кажется, пережимают доступ здравому смыслу. Они будут сыпать терминами, заученными из учебников, которые я сжёг в топке своего первого склада, чтобы не замёрзнуть зимой. Два ходячих клише, два бюрократических отчёта в пиджаках. Головная боль, которую мне подсунули под видом «инвестиции в будущее».