Часть 12
Неделя пролетела незаметно, как один долгий вдох перед прыжком в неизвестность. Каждый день Рио посвящала подготовке: с утра до позднего вечера она скрупулёзно выбирала материалы, перебирала кисти, смешивала краски, пытаясь найти те самые оттенки, которые смогли бы передать образ из её сна. Мастерская превратилась в поле битвы — на полу громоздились стопки книг по искусству, открытых на страницах с обнажённой натурой, на столе лежали десятки набросков, где Агата представала в разных позах: то закутанная в полупрозрачные ткани, то окутанная тенями, будто выходящая из тумана.
Особое внимание Видаль уделила свету. Она передвинула мольберт к большому окну, чтобы лучи, проникая сквозь полупрозрачные шторы, мягко скользили по коже, подчёркивая каждый изгиб. Дополнительно установила лампы с тёплым светом, расставив их так, чтобы избежать резких теней. Казалось, она готовилась не к простому сеансу, а к священнодействию.
Вечером, накануне назначенного дня, Рио не могла уснуть. Она ворочалась в постели, представляя, как завтра Агата войдёт в эту комнату, как снимет одежду, как её кожа заиграет под лучами света...
Мысли путались, смешивая волнение и желание. В голове звучал голос Харкнесс:
«Ты действительно считаешь моё тело достойным холста?»
— Чёрт, — прошептала Рио, вставая и направляясь к холодильнику за водой.
Лёд в стакане звенел, как её нервы. Она взяла телефон, собираясь написать Агате, но остановилась — не хотела казаться навязчивой. Вместо этого открыла галерею и ещё раз просмотрел фото шатенки: её улыбку, карие глаза, то, как солнечные блики играют на её плечах.
— Всё будет хорошо, — убеждала себя Рио, возвращаясь в постель.
Но сон снова не шёл.
Утро началось с кофе, крепкого и горького. Рио намеренно не добавляла сахар — сегодня всё должно было быть идеальным, без лишней сладости, только концентрация. Она проверила материалы в последний раз: холст загрунтован, краски разложены по палитре, кисти вымыты и высушены. Осталось только дождаться Агату.
Звонок в дверь раздался ровно в назначенное время. Сердце Видаль учащённо забилось, ладони стали влажными. Она глубоко вдохнула, поправила комбинезон — старый, поношенный, испачканный краской, но именно в нём она чувствовала себя увереннее всего — и открыла дверь.
Агата стояла на пороге в лёгком летнем платье цвета морской волны, с небольшой сумкой через плечо. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбивались, обрамляя лицо. В руках она держала бутылку вина и пакет с чем-то, от чего исходил сладкий аромат.
— Привет, художница, — улыбнулась она, протягивая пакет. — Привезла тебе чизкейк. Думала, пригодится для вдохновения.
Рио взяла угощение, их пальцы ненадолго соприкоснулись.
— Спасибо, — кивнула она, отступая, чтобы впустить женщину. — Проходи.
Агата переступила порог, её взгляд скользнул по квартире, будто ища изменения за последние пару дней, пока она здесь не была.
— Готовилась? — спросила она, указывая на «экипировку» Рио.
— Да, — брюнетка провела ладонью по джинсовому комбинезону, оставляя на нём влагу с ладоней. — Всё проверено, холст ждёт.
Агата рассмеялась, поставив вино на кухонный стол.
— Тогда не будем тянуть. Покажешь, где мне... подготовиться?
Рио кивнула и повела её по коридору к двери мастерской. Остановившись перед ней, она вдруг заколебалась.
— Агата, — начала она, поворачиваясь к женщине. — Ты точно уверена? Если передумаешь в любой момент — скажи. Это... это не просто позирование.
Харкнесс приподняла бровь, затем мягко улыбнулась.
— Рио, я уже столько раз была с тобой обнажённой, что, кажется, ты знаешь моё тело лучше, чем я сама. — Она шагнула ближе, положив руку на плечо девушки. — Мне комфортно с тобой. И мне очень хочется увидеть, как ты работаешь.
Агата быстро чмокнула девушку в губы и снова улыбнулась.
Глаза Видаль загорелись. Она открыла дверь, впуская Агату в свою творческую обитель.
— Тогда добро пожаловать.
Комната встретила их мягким светом и запахом масляных красок. Холст стоял у окна, вокруг — кисти, палитры, банки с растворителем. На стене висели эскизы — наброски Агаты в разных ракурсах.
— Впечатляет, — прошептала Харкнесс, подходя к мольберту.
— Это только начало, — Рио указала на ширму в углу. — Там можешь оставить вещи. Я дам тебе время.
Агата кивнула и направилась за перегородку. Рио тем временем занялась последними приготовлениями: поправила холст, проверила краски, глубоко вдохнула, стараясь успокоить дрожь в пальцах.
Через несколько минут раздался лёгкий шорох ткани, затем шаги. Рио обернулась.
Агата стояла в луче света, полностью обнажённая, одна рука слегка прикрывала грудь, другая лежала вдоль тела. Её кожа под лучами казалась почти прозрачной, с лёгким персиковым оттенком. Тени мягко ложились на изгибы талии, подчёркивая каждую линию.
— Так? — спросила она, голос звучал спокойно, но в глазах читалось лёгкое волнение.
Рио замерла. Она видела Агату без одежды много раз, но сейчас это было иначе — не страсть, не интимность, а чистое искусство. Хоть ей и хотелось прямо сейчас прикоснуться к телу женщины руками и губами, да всем телом, предвкушение от творческого процесса полностью затмило любую другую физическую потребность.
— Да, — прошептала она. — Ты... ты идеальна.
Агата рассмеялась, опуская руку.
— Тогда начинай, моя художница. Покажи мне, каково это — быть твоей музой.
Рио дала указания, как Агате нужно встать, а потом потянулась за шелковыми полосами, которые подготовила.
Агата вопросительно приподняла бровь.
— Я хочу попробовать повторить тот образ из сна, на той картине был полупрозрачный шелк.
Художница описала, как это выглядело в её сне. Агата кивнула, набрасывая шелковую ткань на самые откровенные участки тела, но не прикрывая их полностью, лишь создавая таинственную видимость. Прежде чем занять своё место, Рио аккуратно, едва касаясь, поправила ткань на груди Агаты. Женщина накрыла её руку своей, прижимая пальцы брюнетки к своей груди, и наклонилась для поцелуя, захватив нижнюю губу Рио и прикусив её.
— Когда я училась в художественном университете, у нас было строгое правило: нам нельзя было трогать натурщиков. Тогда я не понимала, почему нет, зато теперь понимаю, — её рука всё ещё касалась обнажённой груди Харкнесс.
Рио слегка обхватила твердеющий под её пальцами сосок и наклонилась, целуя женщину в ложбинку между грудями.
— Если я продолжу касаться тебя, я не смогу ничего нарисовать. Потому что единственное, о чём я могу думать прямо сейчас, — это то, как твоя нежная кожа приятно ощущается под моими пальцами, как прекрасно смотрится твоя грудь на фоне этого шёлка, и о том, как бы было хорошо уложить тебя прямо здесь, посреди мастерской, на пол и любить до потери сознания. Так что, мне немедленно нужно вспомнить наказ мистера Скотта и отойти от тебя.
Агата наигранно надула губы:
— А что, если я хочу, чтобы ты меня трогала?
— Я обязательно сделаю это, как только закончу, — пообещала девушка.
Харкнесс окинула себя довольным взглядом.
— Тебе нравится? — спросила она.
— Ты прекрасна, — ответила Рио, возвращаясь к мольберту.
Девушка взяла угольный карандаш и подошла к холсту. Её пальцы дрожали, но как только карандаш коснулся поверхности, дрожь исчезла. Она начала с лёгких штрихов, намечая контуры — изгиб спины, линию плеча, поворот головы.
Она работала быстро, уверенно, линии ложились точно, будто её рукой водила сама муза. Время потеряло смысл — остались только свет, тени и Агата, молча застывшая в лучах, как статуя из древнего мифа.
— Ты не устала? — спросила Рио через полтора часа, не отрываясь от холста.
— Нет, — Агата улыбнулась. — Мне интересно наблюдать за тобой. Ты... преображаешься, когда рисуешь. Такой я тебя ещё не видела.
Рио подняла голову и замерла, угольный карандаш застыл в воздухе над холстом. Луч солнца, неожиданно пробившийся сквозь полупрозрачную ткань штор, медленно скользнул по обнажённому плечу Агаты, подчёркивая плавный изгиб ключицы, мягкую тень в ложбинке у основания шеи. Шёлковая лента, перекинутая через её грудь, лишь намекала на форму, скрывая и открывая одновременно, создавая игру света и тайны. Художница чувствовала, как знакомое тепло разливается по низу живота, накатывая волной с каждым вздохом модели.
«Сосредоточься», — мысленно приказала она себе, впиваясь ногтями в ладонь.
Боль, острая и резкая, ненадолго отсекла ненужные мысли. Она снова провела углём по бумаге, подчёркивая линию спины — длинную, сильную, с едва заметным изгибом в пояснице. Каждая мышца, каждое сухожилие под гладкой кожей были выписаны жизнью, опытом, выстраданной силой. Это было тело не куклы, а женщины, прошедшей через ад и нашедшей в себе силы жить дальше. Восхищение смешивалось с желанием, создавая головокружительный коктейль.
— Не устала? — Рио спросила в очередной раз, отрывая взгляд от холста. Голос звучал чуть хрипло от напряжения. — Ноги не затекли? Можно сменить позу, если нужно.
Агата, не меняя положения, лишь слегка повернула голову. В её карих глазах светилась усталость, но не жалоба — вызов.
— Терплю, — ответила она просто, уголок губ дрогнул в почти улыбке. — Продолжай. Солнце скоро сместится, а ты хотела поймать этот свет.
Рио кивнула, благодарная за понимание. Она вернулась к работе, яростно сосредоточившись на деталях. Ей нужно было зафиксировать всё: как свет ложится на выпуклость икроножной мышцы, как тень углубляется под коленом, как складки шёлка на бедре создают сложный узор из полутонов. Пальцы летали по бумаге, уголь крошился, оставляя бархатистые следы. Она работала с лихорадочной скоростью, боясь упустить момент, когда солнце, поднимаясь выше, изменит угол и прекрасные тени исчезнут. Мысли путались: здесь — анатомическая точность, там — дрожь в собственных пальцах от близости этого совершенства, здесь — страх, что Агата действительно устанет, там — безумное желание бросить карандаш и прикоснуться губами к тому месту на пояснице, где позвоночник плавно уходил вниз, скрытый тканью. Она кусала губу до боли, заставляя себя дышать ровно.
— Ещё немного, — пробормотала она скорее для себя, чем для Агаты. — Осталось проработать тени на шее и свет на правом бедре... Тогда набросок будет готов. Потом перерыв. Вино ждёт.
Последние пятнадцать минут тянулись вечностью. Рио чувствовала каждую секунду, каждое микроскопическое движение Агаты — как напрягаются мышцы плеч от статичной позы, как едва заметно смещается центр тяжести. Она торопилась, линии становились чуть резче, но не теряли точности. Наконец, она отбросила истёртый до огрызка угольный карандаш и выпрямилась, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. На холсте жила Агата — не фотографическая копия, а сама её суть, запечатлённая в динамике линий и игре света. Набросок был готов. Основу для будущей картины она зафиксировала.
— Готово, — выдохнула Рио, голос сорвался от внезапного облегчения и нахлынувшей усталости. — Можно двигаться. Ты... ты просто невероятна.
Она не стала ждать ответа. Обойдя холст, она стремительно пересекла комнату. Измазанная в угле рука схватила Агату за талию, другая впилась в её затылок. Поцелуй был не вопросом, а утверждением — жарким, влажным, полным накопившегося за часы напряжения восхищения и невысказанного желания. Рио впивалась губами в губы Агаты, язык требовал доступа, а пальцы сжимали тонкую ткань шёлка на её спине, прижимая тело женщины к себе так, что между ними не осталось и миллиметра воздуха.
— Боже, Агата... — Рио оторвалась, чтобы перевести дух, лоб прижав ко лбу женщины. Глаза её горели. — Ты стояла. Как скала. Ни звука, ни жалобы. Я помню, как в университете мужики-натурщики ныли через десять минут, клянчили перерывы, ёрзали... А ты... Ты просто богиня терпения и силы. И красоты. Невыносимой красоты.
Она снова прильнула губами, но уже нежно, благодарно, целуя уголки её рта, скулу, виски. Потом отступила на шаг, её взгляд упал на стул, где лежал приготовленный заранее халат. Он был чёрным, тяжёлым шёлком, с вышитыми золотыми и бордовыми нитями змеями, обвивающими стилизованных райских птиц. Символ искушения и свободы. Рио взяла его, ощущая прохладу ткани.
— Надень это, — прошептала она, помогая Агате накинуть халат на плечи. — Чтобы не замёрзла. Но... не завязывай. Пожалуйста.
Агата послушно оставила полы халата распахнутыми. Чёрная ткань лишь подчеркнула мерцание её кожи в рассеивающемся солнечном свете, создавая драматичный контраст. Змеи на груди будто оживали, извиваясь над линией декольте. Рио не могла отвести глаз.
— Идём, — художница взяла Агату за руку, пальцы сплелись. — Вино, чизкейк... Ты заслужила королевский перерыв.
Они вышли из мастерской, пропитанной запахами творчества, в прохладу квартиры. Агата потянулась, с наслаждением выгибая спину, и Рио услышала лёгкий хруст позвонков. Этот звук заставил её сердце сжаться — да, Агата устала, просто не показывала.
На кухне Рио помыла руки и направилась к холодильнику за вином, а Агата подошла к столу, где стоял принесённый ею чизкейк. Она взяла нож, собираясь отрезать кусочки, её движения были немного скованными от долгой неподвижности. Рио наблюдала за ней: как каштановые пряди падают на шею, как шёлк халата скользит по плечам, открывая спину, как линия позвоночника исчезает под тканью... Терпение лопнуло.
Она бесшумно подошла сзади, неся в руках бутылку и штопор. Прежде чем Агата успела обернуться, Рио обвила её руками. Ладони скользнули под чёрный шёлк халата, найдя голую, тёплую кожу живота. Голова художницы опустилась на плечо Агаты, губы коснулись обнажённой шеи у самого уха. Дыхание Рио, горячее и прерывистое, обожгло кожу.
— Ты не представляешь... — прошептала она, пальцы дрожали, скользя по рёбрам вверх, едва касаясь нижнего края груди, но не поднимаясь выше. — Как я хотела это сделать... Всё время, пока ты стояла там. Каждую секунду. Видеть тебя такую... открытую, сильную, невероятно красивую... и не иметь права прикоснуться. Это была пытка. Божественная, восхитительная пытка.
Её губы скользнули вдоль линии челюсти Агаты, оставляя влажный след. Пальцы под халатом сжимали талию, прижимая спину женщины к своему телу. Рио чувствовала, как бьётся сердце Агаты под своей ладонью – учащённо, сильно.
— Я чувствовала твой взгляд, — тихо ответила Агата, её голос был низким, чуть сдавленным. Она не пыталась вырваться, наоборот, слегка откинула голову, подставляя шею губам Рио. — Он прожигал меня насквозь.
— Он должен был прожигать, — Рио впилась губами в чувствительное место под мочкой уха, заставив Агату резко вдохнуть и выгнуться ещё сильнее. — Потому что я горела. Горела от желания вот так... — Её руки под халатом скользнули вверх, наконец охватив полную грудь Агаты, большие пальцы провели по соскам, уже твёрдым под шёлком. — ...прикоснуться. Почувствовать твою кожу. Услышать твой стон. Знать, что я заставляю тебя терять то железное самообладание.
Агата резко развернулась в её объятиях.
Их губы снова сошлись. На этот раз поцелуй был не благодарностью и не восхищением, а чистой, неразбавленной страстью. Язык Агаты требовательно вторгся в рот Рио, её руки скинули лямки на комбинезоне художницы, яростно стаскивая его, а затем и чёрную футболку под ним. Ткань, перепачканная краской, упала на пол. Рио ответила тем же — её пальцы вцепились в полы халата и рванули вниз. Шёлк соскользнул с плеч Агаты, упав на кафельный пол кухни. Теперь они стояли обнажённые, кожа к коже, преграды рухнули вместе с тканью.
Рио прижала Агату к краю кухонного стола. Холодная столешница врезалась в поясницу женщины, заставив её выгнуться навстречу. Пальцы художницы снова нашли грудь Агаты, сжимая, щипля, а губы опустились на шею, затем на ключицу, оставляя цепочку влажных, жадных поцелуев. Она чувствовала, как тело Агаты дрожит под её прикосновениями, как учащается дыхание, как пальцы впиваются в её волосы, прижимая сильнее.
— Здесь? — прошептала Рио, её губы скользнули вниз, к груди, язык обвил тугой сосок. — Сейчас? После всех часов терпения... ты хочешь этого здесь, на кухне...— Она не договорила, впившись зубами в нежную кожу у основания груди.
Агата вскрикнула, её бёдра резко дёрнулись вперёд, прижимаясь к животу Рио.
— Да! — её голос был хриплым, лишённым всякой сдержанности. — Чёрт возьми, да, Рио! Здесь и сейчас! Не смей останавливаться!
Рио не нужно было повторять. Её рука скользнула вниз, между бёдер Агаты, встречая там горячую влажность. Пальцы, привыкшие к точным движениям кисти, нашли свою цель мгновенно — скользнули внутрь, глубоко, встречая мгновенное, жадное сжатие. Агата закинула голову назад, её крик заглушил звон посуды, когда её локоть смахнул бокал со стола. Рио чувствовала каждую дрожь, каждое сокращение мышц внутри Агаты. Она двигала пальцами с нарастающей силой и скоростью, её большой палец нашёл чувствительный бугорок и начал рисовать на нём стремительные круги. Другой рукой она прижимала таз Агаты к столу, не давая ей вырваться от переизбытка ощущений.
— Вот так... — шептала Рио, впиваясь губами в шею женщины, чувствуя солёный вкус пота на коже.
Агата ничего не могла ответить. Её тело выгибалось дугой, пальцы впивались в спину Рио, оставляя царапины. Глаза закатились, губы приоткрыты в беззвучном крике. Волна за волной накатывало на неё, смывая остатки усталости, остатки контроля, оставляя только чистое, животное наслаждение. Когда финальная судорога сотрясла её тело, она буквально повисла на Рио, дрожа, как в лихорадке, её прерывистые стоны смешивались с тяжёлым дыханием девушки.
Рио медленно вынула пальцы, прижимая Агату к себе, поддерживая её, пока та не перестала дрожать. Она целовала её мокрые от пота виски, слёзы в уголках глаз, шептала бессвязные слова восхищения. На кухне царил хаос — разбитый бокал, штопор под столом, чёрный шёлковый халат, в россыпи стекла, валялся на полу рядом с комбинезоном Рио. Запах секса, вина и ванили висел в воздухе.
Агата наконец открыла глаза. В них не было сожаления, только глубокая, животная усталость и остаточное пламя страсти.
— Ты... — она попыталась говорить, но голос сорвался. — Ты чудовище. И я обожаю тебя за это.
Рио рассмеялась, низко и хрипло, прижимаясь лбом к её плечу.
— А ты — самая невероятная муза на свете. И терпеливая. И... — она посмотрела на разгром вокруг, — ...мы испортили чизкейк.
Агата фыркнула, слабо ткнув её в бок.
— Чёрт с ним, с чизкейком. Тащи меня в душ. А потом... — она притянула Рио за шею для короткого, влажного поцелуя, — ...продолжишь рисовать. Но только после того, как я час простою под горячей водой. И выпью литр воды. И, возможно, съем что-нибудь, что не валялось на полу.
Рио улыбнулась, целуя её в макушку. Её рука нежно погладила спину Агаты.
— Как скажешь, моя богиня терпения. Душ, вода, еда... А потом — снова в бой. У меня ещё целая картина ждёт свою музу.
После душа Агата сидела на кухне, обернувшись в мягкий халат, и пила горячий чай с мятой. Влажные каштановые пряди прилипли к шее, а на щеках играл легкий румянец – отголоски недавней страсти и горячей воды. Рио, уже переодетая в чистые джинсы и футболку, с метлой и совком в руках, методично убирала последствия их кухонного «творческого порыва». Осколки бокала зловеще блестели под столом.
— Этот хрусталь был неудачной идеей для такого... энергичного перерыва, — буркнула брюнетка, аккуратно сметая осколки в совок. Её движения были точными, привычными – годы работы с хрупкими материалами в мастерской отточили ловкость. — Надо было купить пластиковые стаканчики.
Агата фыркнула, обхватив чашку теплыми ладонями. Её взгляд блуждал по кухне, отмечая следы их безумия. Всё это странным образом не вызывало раздражения, лишь теплую усталость и смутное удовлетворение.
— Пластиковые стаканчики? На кухне? — Она подняла бровь с преувеличенным ужасом. — Я лучше тебе новую сервировку куплю. Восемь раз. Просто на случай, если ты снова решишь... освобождать меня от лишних преград посреди приёма пищи.
Рио рассмеялась, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. Она поставила метлу в угол и подошла к шатенке. Её взгляд упал на ноги женщины, все еще босые, с едва заметной дрожью в икрах.
— Долго стояла, — констатировала она мягко, опускаясь на колени перед Агатой. Прохлада кафеля проникала сквозь тонкую ткань джинсов. — Мышцы затекли. Дай разомну.
Агата нахмурилась, отодвигая чашку.
— Рио, не надо. Честно. Я в порядке. Просто немного... — она искала слово, — статичной была. Это пройдет само.
— Нет, не пройдет как следует, если не помочь, — возразила художница твердо. Её руки уже легли на голени Харкнесс, ощущая под пальцами прохладную, гладкую кожу. — Особенно после такой нагрузки. Расслабься. Это не обязательно, это необходимо. Потом спасибо скажешь.
Агата хотела было снова запротестовать, но слова застряли в горле, когда сильные, уверенные пальцы Рио начали свою работу. Сначала лёгкие поглаживающие движения снизу вверх, разогревая мышцы. Потом давление усилилось – большие пальцы художницы впивались в напряженные икроножные мышцы, разминая затвердевшие узлы с хирургической точностью. Агата невольно ахнула, её тело напряглось от неожиданной боли-наслаждения.
— Ох... Чёрт, — вырвалось у неё, когда Рио нашла особенно упрямую точку чуть ниже колена. Боль была острой, почти невыносимой, но тут же сменилась волной глубокого, почти наркотического облегчения, разливающегося по всей ноге. Мышцы буквально таяли под её руками. — А-а-ах... Вот тут... Да...
Она запрокинула голову на спинку стула, глаза прикрылись, а губы приоткрылись в тихом стоне удовольствия. Напряжение, копившееся часами неподвижного позирования и усугублённое бурным финалом на кухне, начало растворяться под напором умелых пальцев. Рио работала молча, сосредоточенно, перемещаясь от икры к лодыжке, затем к стопе, разминая каждый сустав, каждое сухожилие. Её лицо было серьезным, взгляд – прикованным к своей задаче. Она знала тело Агаты интуитивно, помнила каждую выпуклость кости, каждую тень мышцы – и использовала это знание сейчас не для страсти, а для заботы.
— Вот... так... лучше? — спросила она наконец, переходя ко второй ноге. Голос её был низким, немного хрипловатым от сосредоточенности.
— Не лучше, — прошептала Агата, не открывая глаз. Губы её дрогнули в блаженной полуулыбке. — Божественно. Твои руки... они волшебные. Или ты просто знаешь все мои слабые места.
— Знаю, — просто ответила Рио, её пальцы уже сжимали вторую икру, заставляя шатенку снова выгнуться и тихо застонать. — И не только слабые.
Они замолчали. Тишину нарушало лишь прерывистое дыхание Агаты и тихий шорох кожи под пальцами Рио. Шатенка, кажется, совсем расслабилась, её тело стало податливым, как теплый воск. Чтобы развеять оставшееся напряжение, Рио осторожно завела разговор.
— Так что там с твоим стажёром-кретином? — спросила она, перебираясь выше, к бедру, избегая пока самых чувствительных зон. — Тот, что документ испортил?
Агата вздохнула, но на этот раз вздох был скорее раздраженным, чем усталым. Она приоткрыла глаза, в них вспыхнули знакомые искры негодования.
— О, этот... гений юриспруденции, — закатила она глаза, но тело под руками Рио оставалось расслабленным. — Даю ему самые простые и глупые задания, то, чем обычно мы вообще не занимаемся и представь, вчера прислал на проверку договор аренды склада. Обычный, вроде бы. Я открываю – а там, в разделе о форс-мажоре, среди прочих непреодолимых сил природы, значится... — она сделала драматическую паузу, — «нашествие саранчи и восстание роботов».
Рио замерла на секунду, пальцы вцепившись в бедро Агаты. Потом её тело содрогнулось от беззвучного смеха.
— Не может быть! — выдохнула она, пытаясь сдержать хохот. — Восстание роботов? Серьёзно?
— Серьёзнее некуда! — Агата тоже рассмеялась, её грудь вздымалась. — Я позвонила ему, думала, может, файл перепутал? Либо совсем дурак. А он мне таким деловым тоном: «Мадам Харкнесс, но это же реальная угроза! Вы слышали про ИИ? Они уже пишут картины и музыку, подделываю голоса и создают фильмы! Скоро и договоры начнут составлять, а потом возьмут власть! Надо страховаться!»
Она снова закатила глаза, но смех не утихал.
— Я ему вежливо объяснила, что пока роботы не подписали Женевскую конвенцию и не имеют юридического лица, вносить их в договор как форс-мажор несколько... преждевременно. Пришлось весь раздел переписывать самой. И перечитать весь чертов документ трижды, потому что после «восстания машин» я уже ничему не удивлялась – вдруг ещё где-то «атака инопланетян» затесалась или «проклятие фараонов». — Она выдохнула, вытирая слезу смеха. — Боже, Рио, я чувствую себя воспитательницей в детском саду для особо одарённых... но бездарных детей. И ведь родители его – наши клиенты! Крупные! Так что выгнать с треском не вариант. Приходится терпеть и переделывать. Ума не приложу, как он закончит университет.
Рио слушала, продолжая разминать мышцы, но теперь её движения стали ещё нежнее, успокаивающими. Она чувствовала, как смех и рассказ снимают последние остатки стресса с Агаты.
— Может, он просто тайный фанат фантастики? — предположила брюнетка, её пальцы скользнули к стопе Агаты, начав массировать свод. — Или провидец. Кто знает, что будет через лет двадцать.
— Через двадцать лет, если он не научится отличать юридическую реальность от фантазий Рэя Брэдбери, он будет мыть полы в этом самом складу, который не смог толком арендовать, — парировала Агата, но без злости. Она потянулась, наслаждаясь приятной легкостью в ногах. — Спасибо, солнце. Действительно, как новенькая. Или почти. — Она посмотрела на Рио, её взгляд стал теплым, благодарным. — Ты умеешь не только разрушать, но и восстанавливать.
Рио улыбнулась, вставая и потягиваясь. Её собственная спина слегка ныла от долгого сидения на коленях.
— Это взаимный процесс, — заметила она, протягивая руку, чтобы помочь Агате подняться. — Разрушаем – восстанавливаем. Как искусство реставрации. Только живее. Ну что, муза моя неутомимая? Готова к последнему рывку? Обещаю, недолго. Только основу цвета заложить, пока свет ещё тот.
Агата кивнула, её глаза блеснули любопытством.
— Готова. Но сначала... — Она сделала шаг к двери мастерской, но Рио ловко перехватила её, преградив путь.
— Ах, нет-нет-нет, — покачала головой художница, её взгляд стал игриво-строгим. — Помнишь уговор? Никаких подглядываний! Ты увидишь холст только тогда, когда он будет готов. Полностью. Каждая тень, каждый мазок. А пока – это строжайшая тайна.
Агата надула губы с преувеличенной обидой, совсем как ребенок, которому не дали конфету до обеда.
— Но это же я там! — запротестовала она, пытаясь (без особого энтузиазма) обойти Рио. — Я имею право посмотреть!
— Имеешь, — согласилась Рио, твёрдо удерживая позицию. — Когда картина скажет: «Я готова!». А пока – она стесняется. И я её понимаю. Незаконченное искусство – как раздетый человек посреди улицы. Неприлично. Так что – терпение, Харкнесс. Займи своё место, и пусть свет падает как надо. Обещаю, оно того стоит.
Агата задержала на ней взгляд, полный немого укора, но в углах губ уже играла улыбка. Она вздохнула с преувеличенной покорностью.
— Ладно, тиран. Иду. Но если ты там нарисовала мне хвост или рога...
— Обещаю, только самые лучшие твои черты, — заверила Рио, открывая дверь в мастерскую и пропуская Агату вперед. — И никаких роботов в форс-мажоре.
Агата фыркнула, но послушно направилась к своему месту у окна, где уже лежали знакомые шелковые ленты. Солнце немного сместилось, свет стал более косым, золотистым, отливая в янтарь. Рио наблюдала, как Агата сбрасывает халат, её движения были уже более уверенными, расслабленными после массажа. Она набросила шелк, восстанавливая позу, и замерла, повернув голову в заданном направлении. Но что-то изменилось. И это «что-то» заставило сердце Рио сжаться от восхищения.
После страсти, после смеха, после минут глубокого расслабления Агата выглядела... иначе. Не просто красивой или сексуальной. В ней появилась какая-то внутренняя сияющая мягкость, которая смягчила обычно острые черты лица. Усталость уступила место спокойной уверенности и странному, глубокому миру. Даже поза была той же, но дышала она теперь иначе – не статуей, а живой женщиной, которая позволила себе быть уязвимой и была за это вознаграждена неким внутренним светом. Лучи солнца цеплялись за влажные кончики её волос у шеи, играли на коже плеч, подчеркивая нежность, которой раньше не было заметно под броней юриста. Взгляд, направленный куда-то вдаль за окно, был задумчивым, глубоким, лишенным привычной аналитической остроты. В нем читалось... принятие. Себя. Этого момента. Их странного, бурного, прекрасного союза.
«Вот оно», -- подумала Рио с трепетом, спеша к мольберту и хватая палитру и кисти.
«Вот то, что нужно поймать. То, что делает её не просто Агатой Харкнесс, а ЕЮ. Моей музой. Моей...»
Она не договорила даже мысленно, с головой погружаясь в краски. Сейчас работала не голова, а интуиция, тело, натренированная годами рука. Она смешивала оттенки на палитре – не просто телесные тона, а сложные миксы: слоновая кость с капелькой охры для тепла, холодный розовый кварц для теней, едва уловимый перламутр для бликов на коже, который теперь казался не просто гладким, а светящимся изнутри. Она писала быстро, энергично, стараясь зафиксировать именно это состояние, эту новую грань Агаты, прежде чем оно ускользнет. Кисть летала по холсту, закладывая основные цветовые плоскости, определяя свет и тень, форму и объем. Особое внимание она уделяла талии, линии, уходящей вниз и скрытой шелком, – в этой линии сейчас читалась и сила, и невероятная женственность, и та самая мягкая уязвимость. Шёлковые ленты, которые она снова поправила, лежали иначе – не как декорация, а как естественное продолжение тела, часть образа.
Периодически Рио отвлекалась на лицо Агаты. Вот где была главная дилемма. Прямо изображать его – значило выставить частную, интимную сторону известного юриста напоказ. Это было невозможно. Но как передать то выражение, ту глубину взгляда, не показывая самих черт? Художница решила пойти путем теней и намёков. Она намеренно затемняла участок холста, где должно было быть лицо, используя глубокие, но прозрачные тени ультрамарина и умбры. Лишь контур щеки, скулы, намек на линию брови, освещенные тем самым золотистым лучом, проступали из полумрака. Это создавало эффект тайны, загадки, позволяя зрителю (если он когда-нибудь появится) додумывать, но не давая точных ориентиров. Главное – уловить и передать настроение, ту задумчивость, то внутреннее свечение, а не портретное сходство. Рио мысленно отметила, что над этим приемом нужно будет еще много работать на последующих сеансах, но основа была заложена. Конфиденциальность – прежде всего.
Два часа пролетели незаметно. Солнце заметно сместилось, свет из золотистого стал более холодным, серебристым. Рио почувствовала, как устают её собственные руки, спина, глаза. Основная работа с цветом и светом, требующая присутствия натуры, была сделана. Теперь можно было работать над деталями, фоновыми нюансами, лессировками в одиночестве.
— Всё, — выдохнула она, откладывая кисть в банку с растворителем. Голос был хрипловат от сосредоточенности. — Свободна, богиня терпения. Основное – зафиксировано. Остальное я добью позже. Иди, отдыхай. Ты снова великолепна. И... — она подошла к Агате, которая медленно опустила руки, сбрасывая напряжение в плечах, — ...спасибо. За всё.
Она не стала целовать её страстно, как раньше. Вместо этого Рио нежно прикоснулась губами ко лбу Агаты, легкий, почти воздушный поцелуй, полный благодарности и восхищения. Пальцы её мягко коснулись щеки женщины, ощущая подушечками тепло кожи.
Агата улыбнулась, устало, но счастливо. Она потянулась, как кошка, и её позвоночник издал тихий, удовлетворенный хруст.
— Обещаешь, что покажешь? Скоро? — спросила она, подбирая с пола халат.
— Обещаю, — кивнула Рио. — Когда оно будет готово предстать перед своей вдохновительницей во всей красе. А теперь – марш отдыхать. Или есть. Или спать. Что душе угодно.
Агата послушно направилась к двери, но на пороге обернулась. Её взгляд скользнул к мольберту, загороженному от неё спиной Рио.
— Любопытство гложет, — призналась она с лукавой улыбкой.
— Смотри, чтобы не съело тебя полностью, ты мне ещё нужна, — парировала Рио, уже отворачиваясь и начиная быстро прибирать кисти, тюбики, палитру. Она чувствовала на себе взгляд Агаты и спешила. — Иди! Иначе завяжу глаза и вынесу на руках!
Агата рассмеялась, и звук её смеха, лёгкий и счастливый, прозвенел в мастерской, как последний луч солнца. Дверь закрылась.
Рио вздохнула с облегчением и принялась за уборку с удвоенной энергией. Она вымыла кисти до скрипа, убрала краски в ящик, накрыла палитру. Потом подошла к мольберту. Холст, еще влажный, излучал энергию. Фон был лишь намечен, детали не проработаны, но основа – фигура в лучах света, её поза, настроение, тот самый уловленный момент преображения – уже жили на полотне. Особенно удался фрагмент груди и шеи, где свет играл на коже и влажных прядях волос. И тень вместо лица... Рио накрыла холст большим куском чистой хлопковой ткани, тщательно заправив края. Потом аккуратно отнесла мольберт в дальний угол мастерской, развернув его лицом к стене. На всякий случай. Любопытство Агаты было силой, с которой лучше не шутить.
Только закончив, она почувствовала всю накопившуюся усталость – физическую и эмоциональную. Быстрый, почти холодный душ смыл запахи скипидара и масла. Она накинула старый хлопковый халат и босиком направилась в спальню.
Тишина. Полумрак. Агата уже спала. Она лежала на боку, лицом к двери, одна рука под щекой, другая – вытянута поверх одеяла. Каштановые волосы растрепались по подушке, губы были слегка приоткрыты, дыхание – ровное и глубокое. Свет закатного солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, покрывал её плечо, обнаженное из-под одеяла, и контур скулы.
Рио замерла на пороге, затаив дыхание. Что-то внутри перевернулось, сжалось, а потом распахнулось с такой силой, что стало почти трудно дышать. Она смотрела на спящую женщину – на её мирное лицо, на уязвимую линию шеи, на руку, доверчиво лежащую поверх одеяла. Вспоминала её сегодня: сильную и терпеливую у мольберта, страстную и неистовую на кухне, смеющуюся над нелепым стажёром, расслабленную и благодарную под её руками во время массажа, усталую и всё равно прекрасную. Вспоминала её боль, её потерю, её броню и то, как эта броня треснула, позволив увидеть ту хрупкую, невероятно сильную и бесконечно красивую душу внутри.
Слова пришли сами, тихим шепотом, сорвавшимся с губ прежде, чем она успела их осознать:
— Я люблю тебя...
Они повисли в тишине спальни, смелые и беззащитные. Рио замерла, прислушиваясь к их эху в собственной душе. Они не были сказаны в порыве страсти, как иногда вырывалось «Боже, как я тебя хочу!» или «Ты невероятна!». Это было тихое, ясное осознание, заполнившее её целиком, от макушки до кончиков пальцев. Она любила эту женщину. Любила её силу и её слабости, её острый ум и её детскую обиду из-за не увиденной картины, её страсть и её спокойный сон. Любила всё.
И это осознание... пугало. Глубоко, до дрожи в коленях. Потому что раньше слово «любовь» в её лексиконе было синонимом боли, разочарования, потери контроля. Она осторожничала, держала дистанцию даже в самых страстных своих предыдущих связях, которые, впрочем, и близко не стояли с тем, что было между ней и Агатой. Потому что Агата... Агата была другой. Прошедшей через ад утраты, предательства, выстроившей вокруг себя крепость из льда и работы. Разрушить ту крепость доверием, близостью – это одно. А вот принести туда это хрупкое, огромное чувство – любовь? Смогла бы Агата принять его? Не восприняла бы как давление, как угрозу той хрупкой свободе, которую она обрела? Готова ли она сама любить кого-то так, как любила своего маленького Николаса? Или её сердце навсегда отдало часть себя тому мальчику с веснушками?
Мысли путались, накатывая волной тревоги. Рио сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Не сейчас. Не здесь. Агата спит, она беззащитна. Это её мир, её покой. Признание, брошенное в эту тишину, даже неуслышанное, казалось вторжением. Нарушением какого-то негласного договора.
«Сохраним это. Для себя. Пока», — решительно подумала она, отгоняя страх.
«Не нужно пугать её. Не нужно пугать себя. То, что есть – прекрасно. Искренне. Глубоко. А слова... Слова подождут. Когда она будет готова. Когда я буду готова.»
Она тихо подошла к кровати, осторожно, чтобы не разбудить, приподняла одеяло и скользнула под него. Прохладные простыни встретили её кожу. Она легла на спину, глядя в потолок, потом медленно повернулась на бок, лицом к Агате. Её рука нерешительно потянулась, остановилась в сантиметре от спины спящей женщины, ощущая исходящее от неё тепло. Потом, преодолевая невидимый барьер, легла на талию Агаты – легонько, едва касаясь. Шатенка не проснулась, лишь глубже вздохнула во сне и чуть придвинулась, как будто ища это прикосновение.
Рио закрыла глаза, вдыхая знакомый запах лаванды, кожи и чего-то неуловимо агатового. Сердце стучало громко, но уже не от страха, а от этого переполняющего чувства, которое она решила пока оставить без имени. Оно было здесь. Оно было реальным. Оно грело изнутри, как тот самый луч солнца на её холсте. И этого, возможно, было достаточно. Пока. Она прижалась лбом к плечу Агаты, чувствуя её дыхание, её жизнь, и тихо зашептала снова, уже только для себя и спящей вселенной:
— Я люблю тебя. И это... прекрасно. И немного страшно. Но в основном... прекрасно.