Эпилог
Смыв с Тимура кровь, Руслан помог ему выбраться из ванны. Тимура пробивало мелкой дрожью, поэтому Руслан поспешил накинуть на его плечи полотенце.
— Замёрз? — спросил он, аккуратно промакивая спину Тимура.
— Нет.
— Вот и славненько. Иди-ка сюда, твою несчастную мордашку тоже вытрем.
Руслан начал вытирать влажное лицо Тимура, но он вдруг взял его за запястье. Казалось, это было первым осознанным действием с того момента, как Руслан нашёл его.
Тимур смотрел Руслану в глаза и прижал его ладонь к своей щеке.
— Руслан, — тихо произнёс он.
Больше Тимур ничего не сказал, но Руслану было достаточно и этого сорвавшегося с искусанных губ нежного обращения, в котором слышались и безмерная печаль, и искреннее сожаление, и глубокая благодарность.
— Док, имей в виду: я не собираюсь прощать тебя из жалости и всё ещё сильно зол. Так что не обольщайся.
— Я знаю.
— А ещё я не планировал рыться в твоих вещах, так что оденешься сам.
Руслан также собирался было сказать, что уходит, но кого бы он этим обманул? Он боялся оставлять Тимура одного, поэтому принял решение, что эту ночь проведёт рядом с ним. А вот на утро уже обязательно уйдёт.
Они вернулись в спальню. Тимур, проигнорировав шкаф, рухнул на кровать, заставляя Руслана поморщиться.
— Ложился бы снова на живот, на спине ведь, наверное, совсем паршиво. И с каких пор ты вдруг стал эксгибиционистом?
Словно не слыша его слов, Тимур расфокусированным взглядом смотрел в потолок.
— Руслан, помнишь, ты когда-то спрашивал о том, были ли у меня парни?
— Ну, было такое. С чего ты решил об этом сейчас поговорить? — отозвался Руслан слишком надтреснутым голосом.
Тимур был сам на себя не похож, и оттого Руслан чувствовал себя сконфуженным и растерянным.
— Я могу рассказать. Вернее, я хотел бы рассказать. Прежде, чем ты уйдёшь.
— Сказку на ночь хочешь мне прочесть? Скажи сразу: насколько она нудная? — попытался было отшутиться Руслан, в то время как всё внутри у него сжалось.
«Хватит паясничать, идиот!», — мысленно выругался Руслан сам на себя.
Ему было любопытно. Но ещё больше ему хотелось узнать Тимура и лучше его понять. Как он выяснил этим вечером, он слишком мало о нём знал. Практически ничего.
Тимур не ответил на вопрос, продолжая гипнотизировать потолок, поэтому Руслан, недолго думая, сбросил кеды и забрался к нему в постель.
— Валяй. Я вроде как никуда не тороплюсь.
— Его зовут Дима. Он был моим лучшим другом детства, с которым мы были не разлей вода с детского сада и до самого окончания школы.
— Тот самый, с которым ты типа глупостей натворил? — не удержался Руслан.
— Да. Только на самом деле в моих чувствах не было ничего глупого. Они были настоящими, но я был вынужден отказаться от них.
— Что произошло?
— Думаю, я всегда понимал, кто я и что мне нравится. Все годы дружбы с Димой я часто замечал за собой, что отношусь к нему несколько иначе, чем к другим своим друзьям и приятелям. Поначалу я оправдывал это тем, что он был моим самым близким другом, поэтому я тянулся к нему больше, чем к кому бы то ни было. Но дело было не только в степени нашей близости. Наоборот, мне её очень не доставало. Мне нисколько не хватало того времени, что мы проводили вместе на уроках и прогулках. Несмотря на то, что мы виделись каждый день, всякий раз, когда нам приходилось прощаться, я испытывал невероятную тоску и продолжать думать о нём до следующего дня, пока не видел его снова. Я слишком много изучал его со стороны: знал каждый изгиб и мышцу на его теле, однако и этого мне было мало. Мне хотелось прикасаться к нему, чувствовать его. Чем чаще меня посещали фантазии о нём, тем больше я убеждался в том, что моё отношение к нему выходит за рамки обычной дружбы. В подростковом возрасте, когда все парни в нашей компании постоянно говорили о девушках, а некоторые уже даже начинали с ними встречаться, я не мог поддержать ни один разговор. Девушки казались мне милыми, но и только. Они не интересовали меня и нисколько не притягивали, в то время как от любого случайного прикосновения Димы я замирал и потом долго не находил себе места. В нём было что-то, чего я не мог найти ни в одной девушке. Мне казалось, что он понимает меня, как никто другой, и наедине с ним я чувствовал себя счастливым. Он дарил мне ощущение свободы, и, когда мы были вместе, я виделся себе полноценным — словно недостающий пазл наконец-то находился и заполнял мою внутреннюю пустоту. А что самое главное — в детстве для меня это было нормальным. В моей душе не существовало никаких противоречий, и я позволял себе любить его. Мы гуляли. Вместе ходили на уроки и возвращались домой из школы. Делали домашние задание. Смотрели фильмы. Он потрясающе играл на гитаре и по вечерам нередко рассказывал мне о музыки, а порой даже учил меня играть. В один из таких вечеров я решился поцеловать его. Не знаю, что на меня в тот момент нашло, но я думал, что, если не сделаю этого тогда, значит, не отважусь никогда. Должно быть, если бы на его месте был кто-то другой, я бы сильно нервничал, но поцелуй с ним стал для меня таким естественным, словно его губы специально были созданы для того, чтобы я целовал их, а он сам жил для того, чтобы я любил его. И ведь он не протестовал. Он ответил на поцелуй и, пусть после него мы не обсуждали произошедшего, на интуитивном уровне оба понимали, что всё станет иначе. Проще. Лучше. Ярче. Наши прогулки стали дольше, по вечерам нам было невыносимо расставаться друг с другом, и мы берегли каждую секунду времени, оставаясь наедине. Ты не представляешь, как я его любил... Наверное, любил бы и до сих пор, если бы не сдался и не выжег все свои чувства к нему.
— Вас раскрыли? — предположил Руслан.
— Да. Мой отец, когда в одни выходные Дима остался у нас на ночёвке. У моих родителей не было привычки заглядывать в мою комнату, и они привыкли к тому, что Дима часто приходил, но тут отцу что-то понадобилось и он заглянул к нам. Он...
Тимур замолчал, переводя дыхание. Руслану показалось, что он даже побледнел. Не находя нужных слов, Руслан придвинулся ближе к нему и сжал его ладонь.
Кадык на шее Тимура дрогнул. Он сглотнул и более тихо продолжил.
— Я рос в любящей семье, и реакция отца стала для меня шоком. Ранее я не давал родителям поводов стыдиться меня. Я любил их и нисколько не хотел становиться для них разочарованием. Но в тот вечер меня словно сбросили с высоты моих заблуждений на землю. Отец никогда не прибегал к физическим методам наказания, да и в них не было нужды, поскольку я не был проблемным. Однако тогда он пришёл в ярость. Он за волосы вытащил Диму из моей кровати, а на меня накинулся с кулаками, крича о том, что я больной на голову псих и мне нужно лечиться. Он бранил меня, клеймил позором, говорил, что педераст не может быть его сыном и за всем этим сокрушался о том, что скажут люди, если узнают. Мне же даже нечего было ему ответить. Я не чувствовал, что сделал нечто настолько ужасное, чтобы вызвать у отца такую ярость. Я попытался сказать ему об этом и успокоить, но он только больше вышел из себя. А потом... Я не помню, как это произошло. Помню лишь то, что отец схватил со стола столярный нож, которым мы с Димой накануне вырезали скворечники, и прибежавшую на мои вопли мать. От боли у меня кружилась голова, а между ног текло что-то горячее.
— Так этот шрам у тебя на бедре... — дрогнувшим голосом перебил Руслан. — Это отец тебя так?!
— Да. И с этого шрама всё и началось. Точнее сказать, закончилось. Родители больше не позволяли мне общаться с Димой. Отец изо дня в день корил меня и повторял, что если он ещё раз застанет меня за чем-то подобным или услышит от кого бы то ни было слухи обо мне, то выгонит меня из дома и не будет знаться со мной. Мать же молча вторила ему. Будучи послушным и не создающим проблем ребёнком, я еле сносил эти безжалостные ругательства в мою сторону. Более того, речи отца навели меня на правду, которую я раньше не замечал. Ведь я действительно был болен. Любить кого-то своего пола — противоестественно и мерзко, так попросту не должно быть. Это сбой на уровне генов. Мутация. Я осознавал, что, стоит мне продолжить идти на поводу у своих наклонностей, я буду отвергнут не только родителями, но и другими людьми, в то время как безумно боялся одиночества. Мне хотелось вытравить из себя всю гниль и быть нормальным. Я стал ходить в церковь. Не веря в Бога, я молился о том, чтобы он исцелил меня и в моей жизни всё стало по-прежнему, как было до ненависти отца, до скорбящей матери, до Димы и порочных чувств к нему. Я искоренял из себя все воспоминания о своей любви и стал пускать кровь. Я думал, что, если мне физически будет больно, я перестану тянуться к запретному плоду и рано или поздно стану другим. Стану нормальным. С Димой мы больше не пересекались. Я окончил школу, поступил в университет, но ничего уже не было, как прежде. Родители относились ко мне холодно и предвзято. Чтобы я ни делал и как бы ни старался искупить свою вину, они не испытывали ко мне тёплых чувств. В то же время самоповреждение нисколько не помогало. Я так и не начал интересоваться девушками, зато мой интерес к парням, несмотря на все усилия, лишь становился сильнее. К пятому курсу я уже совсем был не в себе оттого, как сам себе был противен, но никак не мог измениться. Я находился на грани суицида, но внезапно познакомился с Мартой. Это было на студенческой вечеринке. Я напился, и по стечению обстоятельств она стала человеком, которому я рассказал о Диме, своей семье и том, что со мной творится. Как оказалось, она давно наблюдала за мной со стороны, и я нравился ей. Нравился настолько, что её не испугало моё откровение. Мы начали общаться, она заботилась обо мне и постепенно мне начало казаться, что, возможно, у меня всё-таки ещё есть возможность всё изменить. Через год после знакомства, когда нам было 23 года, мы поженились. Она была счастлива, я же надеялся стать счастливым вместе с ней. Сначала у меня будто бы даже получалось. Я выпустился из университета, почти перестал заниматься самобичеванием, ушёл с головой в работу и радовался тому, что у меня есть Марта. Вот только... Мне так и не удалось её по-настоящему полюбить. Она не была для меня привлекательна в постели. Возвращаясь по вечерам с работы, я как можно скорее ложился спать, чтобы ни о чём с ней не говорить. В выходные погружался в книги и написание научных статей. А спустя пару лет брака опять стал замечать в себе нездоровую тягу к мужчинам. Я занялся спортом, сменами сидел в больнице, доводя себя до изнеможения, но тошнотворные фантазии не отступали. Не выдерживая, я начал время от времени поддаваться им, а затем наказывал себя и из раза враз обещал себе, что не совершу подобных ошибок вновь. Я был обязан Марте тем, что она решилась быть со мной, несмотря на угрозу того, что я могу никогда не ответить ей взаимными чувствами, и столько времени заботливо относилась ко мне и терпела моё сумасшествие. Но теперь всё кончено. Я всё испортил. Отрёкся от тебя, а Марту сделал несчастной, в то время как вы оба заслуживаете лучшего. Я старался быть правильным. Сначала правильным сыном, потом правильным студентом, правильным мужем. Я никогда не жил своей жизнью и, дожив до 33 лет, пришёл к тому, что даже не знаю, что это такое, — быть собой. Ты совершенно прав: я несчастлив. Я ненавижу себя. Ненавижу свою работу и медицину, которые нисколько не помогли мне разрешить внутренние конфликты. Я не люблю и не любил Марту. Но ты... С тобой мне не нужно быть правильным, я просто могу быть собой и быть уверенным в том, что ты не осудишь меня. Спасибо, что подарил мне такую возможность и позволил ощутить себя нормальным. И прости, что я говорю тебе об этом так поздно, когда уже ничего не имеет значения, — Тимур закрыл глаза. — Боюсь, это всё. Извини, что сорвал твои планы с отъездом. Не буду тебя больше задерживать.
Руслан вздохнул и придвинулся ближе к Тимуру, положив голову на его плечо.
— Знаешь, док, вместо таких громких речей мог бы просто сказать, что ты придурок, а я был прав, и извиниться, — нервно хохотнул Руслан, скрывая за остротой испытываемую от рассказа Тимура горечь. Борясь с комом в горле, он прикоснулся кончиками пальцев к одному из рубцов на груди Тимура. — Так все эти шрамы — твои ошибки, значит?
— Можно и так сказать.
— Хм. Тогда мне интересно знать, сколько шрамов появилось на твоём теле во время отношений со мной.
— Ни одного. Ты не был и не будешь для меня ошибкой.
— Снова пытаешься обмануть меня? Забыл, что сейчас у тебя не спина, а кровавое месиво?
— Это не из-за тебя, а потому, что я сам — одна сплошная ошибка.
Сердце Руслана наполнилось теплотой. Почему-то он больше не был зол. Если только самую малость. В конце концов можно же было считать, что Тимур действительно сожалеет о том, что наговорил? Пожалуй, так оно и есть.
Руслан уткнулся Тимуру в шею.
— Не угадал, док. Место одной сплошной ошибки уже занято. Ты ведь так обо мне думал, когда мы познакомились, ага? В то время как я никогда не переставал считать тебя самым нормальном человеком, когда-либо встречавшимся мне в моей неадекватной жизни. Кажется, мне ещё придётся задержаться в этой вонючей Москве, чтобы вдолбить это в твою глупую моралистскую голову.
— Ты останешься? — тон Тимур стал живее, и сам он как будто окончательно очнулся. — Правда?
— Правда. Мне тут ещё через год заново экзамены в колледж сдавать.
— Как? Ты не прошёл?
— Неа. Ну, точнее как. Игру бабки оценили, а вот письменный тест по музыкальной теории я с треском провалил. Кто ж мог подумать, что они там такие нудные, чтобы всякие сольфеджио в экзамен включать. Так что надо будет поботать.
Тимур слабо улыбнулся, но его улыбка быстро померкла.
— А как же твоя гитара? Чёрт, может, она всё ещё лежит возле лавки у колледжа? Нужно съездить...
Тимур попытался было встать, но Руслан повис на нём, не выпуская из кольца рук.
— Ладно, я малость приукрасил. Иногда в тебе всё-таки просыпается сумасшествие.
— Но как ты будешь теперь играть? — не унимался Тимур. — Мы завтра же пойдём и купим новую.
Руслан рассмеялся.
— Нет нужды, док. Я забрал её по пути сюда к тебе. Не знаю, что меня дёрнуло вернуться к колледжу. Наверное решил, что, раз ты дурак, инструмент в этом не виноват.
— Так гитара здесь?
— Ага. Стоит в прихожей.
— Рад слышать, что ты не бросаешь любимое дело. Забудь о том, что я тебе сказал про становление музыкантом. На самом деле я так не думаю.
Тимур будто бы хотел сказать что-то ещё, но смущённо уткнулся в макушку Руслана, чтобы он не видел его лица. Выдержав паузу и так ничего и не услышав от Тимура, Руслан хмыкнул:
— Я уже всё забыл. Только вот, док, давай договоримся, что впредь между нами не будет никакого пиздежа или попыток что-либо скрыть. Я же вижу, что у тебя ещё что-то на уме крутится. Говори уже.
— Хорошо. Не знаю, насколько уместно сейчас спрашивать об этом, но мне всё же хотелось бы узнать, как ты в итоге закончил свою мелодию? Каким будет наше будущее?
— А чего бы и не спросить. Так и быть, сейчас расскажу.
Руслан резво спрыгнул с кровати и через несколько десятков секунд уже сидел с гитарой на коленях рядом с Тимуром.
Поддаваясь обволакивающим его мелодичным переливам, Тимур прикрыл веки.
Значит, у них всё-таки был шанс?
Каким бы ни был ответ на этот вопрос, Тимур, слушая целительную музыку, пообещал себе сделать всё от себя зависящее, чтобы не потерять Руслана.
Он не сомневался: на этот раз он не отступится от своего обещания, поскольку оно исходило из самой глубины его сердца. Ему будет тяжело привыкнуть. Он не сможет враз принять себя после стольких лет самоуничижения. Быть может, впоследствии он так и не перестанет считать свои увлечения отвратительными. Тем не менее, в одном он был уверен наверняка — его чувства к Руслану не были ошибочными. Наоборот, любовь к нему была самым светлым и чистым проявлением, на которое Тимур только был способен в своей сплошь неправильной и лживой жизни.
Отныне он не будет лгать себе.
Звёздные ночи. Городские огни
Освещают меня,
Небоскрёбы и звездочётов.
В моих мыслях
Мы — в ожидании неизвестного...
В моих снах этот грязный город сгорел дотла,
Я теряюсь и нахожусь, в своих снах я связан с этим городом
И кричу:
Мы ожидающие?
И кричу:
Чего мы ждём?
Незабудки, сомнения,
Жизнь в уединении.
В голове у меня всё перепуталось: орёл и решка и сказки.
Мы — в ожидании неизвестного...
Любовь и ярость — история моей жизни.
Green Day — Are We The Waiting