Глава 15
Избавь меня от этого ощущения –
Горько-сладкой мигрени.
Эта боль похожа на пульсирующую зубную боль в голове.
Я больше этого не выдержу.
Ослабь давление опухоли -
Это невыносимое чувство.
Подари мне долгий поцелуй на ночь,
И всё будет хорошо.
Скажи, что я ничего не почувствую.
Green Day — Give Me Novacaine
Стены плавились жидким воском, а потолок кружился над головой густым туманом плавающих перед глазами пятен.
Тимур то и дело забывал, где находится, но ему и не хотелось помнить. Он много спал и каждый раз, когда приходил в себя после бессвязного бреда болезненного сна, упорно отгонял знакомые образы окружающей обстановки.
Где-то на поверхности сознания Тимур ощущал, как его взмокшая голова утопает в высокой подушке, и краем глаза видел привычную тёмно-синюю наволочку. Он чувствовал вес пухового одеяла на теле и контрастную лёгкость ткани любимой пижамы, прилипающую к коже. Всё это ещё было терпимым, но, если вдруг чужая рука опускалась на его раскалённый лоб, он тут же намеренно увязал в забвении и терял связь с реальностью.
Во время болезни реальность по обыкновению становится слишком невыносимой. Она трещит по швам и видится особенно убогой, будто недуг не только сказывается на общем физическом состоянии, но и разрушает психологический иммунитет к изъянам жизни и в частности — к самому себе.
Чужая рука. Кому она принадлежала и как давно этот человек стал для Тимура чужим?
Это было неважно. Значение имело только растущее в Тимуре чувство неправильности происходящего в те моменты, когда эта рука появлялась перед ним, поэтому он предпочитал не связывать видимые очертания пальцев и ладони с конкретным человеком.
Рука взъерошивала его волосы и гладила по голове.
Рука подносила к его губам стакан воды.
Рука помогала ему привстать, чтобы поесть.
Только рука, но никак не тот, кто двигал ей. Тем более не его жена. Не Марта.
Став придатком кровати на ему самому неизвестное количество времени, Тимур особо остро осознавал собственное одиночество. Он тонул в сугробе одеяла и то и дело зажмуривался, силой мысли пытаясь заставить это всепоглощающее чувство раствориться. Он насильно пытался думать о заботящейся о нём Марте и увещевал себя в том, что он значим и ценен, но трепыхающееся смятение в сердце не позволяло воспалённому разуму угомониться.
Сколько раз он встречал подобное в своей врачебной практике? Человек способен чувствовать себя одиноким даже в окружении близких, которые любят его, а всё потому, что его истинная привязанность направлена вовсе не на них.
В бреду Тимур ясно видел то, что теперь между ним и женой существовал кто-то третий — тот, кто затмевал собой всю доброту Марты и превращал каждый акт её заботы в мучительную пытку.
Чем щепетильнее Марта следила за состоянием Тимура, тем твёрже он убеждался в том, что является крайне жестоким и притом никчёмным человеком. Её ухаживания не вызывали в нём никакого отклика, и он их не хотел. Все её прикосновения были ему противны, и из раза в раз, когда она дотрагивалась до него, ему хотелось оттолкнуть её, но у него не имелось ни сил, ни права, чтобы позволить себе столь грубый жест.
Тимур предавал Марту и раньше, но сейчас, когда не имел возможности покидать дом, он, став заложником навязчивых мыслей, пришёл к выводу о том, что в своём немощном состоянии предаёт её многим больше, чем в моменты измен. После редких ночей, проводимых в клубах, он испытывал вину и раскаивался, обещая Марте и в первую очередь самому себе остановиться. Он вынуждал себя поверить в то, что любит её, и считал жизнь с ней своим долгом. Теперь же неправильным ему казались не свои противоестественные наклонности, а нахождение Марты рядом.
Он хотел, чтобы о нём заботился другой человек. В своих горячных фантазиях он детально представлял его образ, надеясь на то, что быстро встанет на ноги и в скором времени сможет увидеть его в реальности.
Тем не менее о быстром восстановлении речи не шло.
После возвращения домой в ночь после драки Тимур закрылся в ванной и тщательно обработал рванную рану и выпил антибиотики. На следующее утро стало ясно, что этих мер было недостаточно. Глубокий порез загноился, и у Тимура не спадал жар.
Он не мог пойти в больницу или сказать о настоящей причине своей болезни Марте, поскольку это повлекло бы за собой бесчисленное количество вопросов, на которые он не собирался отвечать. Всё, что ему оставалось, — самому обрабатывать себя, запираясь в ванной, глотать горсти антибиотиков и скрывать где-то глубоко под рёбрами корень своих страданий, одновременно являвший собой бесконечное чувство удовлетворения от того, что болезнь помогает ему как никогда просто принимать все свои чувства и не бежать от них.
В Тимуре, очевидно, совершался тот переворот, который вынуждал его смотреть на болезнь, как на удовлетворение его тайных желаний, как на счастье. Прежде каждое отдельное желание, вызванное испорченной гнилостной натурой, приглушалось отправлением тела алкоголем, дававшим путь к бегству и временное облегчение. Теперь же, несмотря на жар, он мыслил кристально ясно, чтобы признаться себе в том, что в его душе зреет то тёплое чувство, которое он никогда не испытывал к жене.
Тимур не мог ничем заплатить Марте в обмен на её доброту и любовь, кроме как покорностью. Он заглушал своё неприятие и сдерживался, чтобы уберечь её, но при этом более не стыдился того, что в её присутствии все его фантазии были захвачены образом Руслана.
Он думал о Руслане и ночью в вязких снах, и в бредовых мытарствах бодрствования. Не испытывай он к Марте уважения и признательности за ласковое отношение, Тимур уже давно выбрался бы из постели и нашёл телефон, который она куда-то убрала, чтобы в своём состоянии он даже не думал связываться с пациентами. Ему хотелось хотя бы услышать голос Руслана или просто увидеть от него сообщение.
Тимур не вёл счёт дням и в объятьях окутавших его светлых чувств, стал беспомощной жертвой иллюзии того, что ему удастся восстановиться за неделю. К сожалению, он был слишком оптимистичен и, когда ему наконец-то стало лучше, обнаружил, что прошло почти две недели.
За это время он ни разу не выходил на связь с Русланом, и осознание этого факта окатило его леденящим ужасом.
Одним утром узнав от Марты, что уже близилось начало мая, Тимур сел в кровати. Температура хоть и снизилась, ещё не спала до нормы, однако Тимур намеревался утаить это от жены, чтобы более не терять времени.
Ему было физически необходимо как можно скорее встретиться с Русланом.
Увидев резкий подъём Тимура, сидящая рядом в кресле Марта вопросительно посмотрела на него.
— Всё в порядке?
— Да, в полном. Подскажи, куда ты положила мой телефон?
— Зачем он тебе?
— Нужно связаться с пациентами и узнать у них, как дела.
— Ты же ещё на больничном, выйдешь на работу и узнаешь.
— Мне намного лучше, и я не развалюсь, если отправлю пару сообщений.
Лицо Марты на мгновение исказилось недовольством, но это выражение исчезло так же быстро, как появилось.
— Сейчас принесу, он в тумбочке в коридоре.
«Далеко же она решила его убрать», — пронеслось в голове у Тимура. Её реакция также была несколько странной, однако, получив в руки телефон и разблокировав его, Тимур и думать забыл про свою жену и её возможные подозрения в свой адрес.
26 пропущенных и 53 непрочитанных сообщений, — все от него.
— Господи боже, — пробормотал Тимур и неловко встал с кровати.
Марта бросила на него прищуренный взгляд.
— Куда ты? Второй день как нет температуры под сорок, и ты тут же рвёшься к кому-то из своих пациентов?
— Это важно, — распахнув шкаф отозвался Тимур. Он схватил первые попавшиеся вещи и, отвернувшись к Марте спиной, стал переодеваться.
— Что может быть важнее твоего собственного здоровья?
— Человеческая жизнь, которая рискует оборваться в любой момент.
Тимур сказал это холодно, почти что равнодушно, но внутри содрогался от страха.
***
Тимур считал себя сдержанным и спокойным человеком, не поддающимся панике. Иначе и быть не могло, поскольку в противном случае он вряд ли бы выдержал ежедневные встречи с глубоко страдающими людьми или же, чего хуже, людьми, которых одолевали психические недуги. Однако на своём пути к Руслану он не нашёл в себе смелость дочитать до конца все его сообщения.
Стыд испепелял Тимура изнутри, и он как мантру повторял про себя: «Пусть с ним всё будет в порядке. Пусть с ним всё будет в порядке. Пусть с ним всё будет в порядке». Чтобы не поддаваться панике, Тимур цеплялся за эти слова, но вместе с тем едва ли верил в них, потому что они то и дело прерывались всплывающими в сознании яркими вспышками тех сообщений, которые он всё-таки смог прочесть.
«Хэо, док, как дела?»
«Я опробовал новую гитарку, просто отпад!»
«Ну что, выберемся сегодня куда-нибудь вечером?»
«Док, ты забыл, как пользоваться телефоном? Отвечай давай, а то начну названивать и бесить тебя».
«Трубку не берёшь. Кажись пропал без вести».
«Это уже нихуя не смешно».
Множество ругательств и обвинений. Оскорбления, идущие одно за другим. И последнее сообщение, на котором Тимур прервал чтение переписке. Оно полоснуло его по глазам и въелось в самое сердце.
«Док, я знал, что ты пиздобол, и только притворяешься со мной хорошим».
Прочитав это сообщение, Тимур мысленно услышал полный отчаяния голос Руслана, и ему сделалось физически больно, будто кто-то нанёс ему удар в солнечной сплетение.
Как он мог так надолго оставить Руслана одного? Как он посмел игнорировать его, зная, что для человека со складом психики Руслана не могло быть ничего страшнее, чем чувство отверженности и брошенности? Как он дошёл до того, что сначала подарил ему надежду на близость и понимание, а затем сам же её растоптал своим внезапным исчезновением? О чём он вообще только думал?
Приехав на нужную станцию, Тимур выскочил из метро и, не помня себя, понёсся к дому Руслана. Оказавшись на лестничной клетке перед знакомой ободранной дверью, он заколотил в неё.
Дверь долго не открывали, и с губ Тимура сорвалось беспомощное: «Руслан, это я! Пожалуйста, открой!»
Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Руслан. Он опёрся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, — живой и предположительно целый. При виде его Тимур медленно выдохнул. Ничего необратимого не произошло.
— Док, какие люди. Что это ты решил посетить меня своим присутствием?
Едкий, как серная кислота, тон в одно мгновение разрушил испытанное Тимуром облегчение. Руслан разрывал его на части своим равнодушным взглядом и хищной улыбкой и явно не собирался впускать его.
— Мы можем поговорить?
— Сорян, док. Говорить нам явно не о чем, поэтому проваливай.
Руслан начал было закрывать дверь, но Тимур выставил в проём руку.
— Прошу...
— Я сказал: проваливай!
Руслан изо всех сил дёрнул дверь, тем самым надеясь на то, что Тимур уберёт руку. Тимур же не сдвинулся с места, и хлобыстнувшая дверь ударила его по запястью. Адская вспышка боли разорвалась перед глазами снопом красных искр, но Тимур проигнорировал её. Он уцепился за ручку двери со своей стороны и рванул её на себя, зная, что Руслан физически значительно уступал ему.
Не став дожидаться дальнейших действий Тимура, Руслан попытался скрыться от него в своей комнате, однако Тимур нагнал его.
Они стояли друг напротив друга: растерянный и не знавший с чего начать и разъярённый, не желавший ничего слушать.
— Руслан, пожалуйста...
— Завали ебальник и съебись уже! Мне нахуй не нужен ни ты, ни твоя грёбаная терапия. А если пришёл умолять, чтобы я тебе жене не палил, то можешь не париться. Мне настолько похуй на тебя, что я вообще срать хотел, что у вас там и вмешиваться в это.
Руслан практически кричал, и его щёки от напряжения вспыхнули красным. Пусть так. Пусть оскорбляет его. Пусть набрасывается на него. Главное — Руслан на самом деле не был к нему так равнодушен, как говорил.
— Я пришёл не для того, чтобы просить тебя не выдавать меня Марте. Я хочу извиниться за то, что так надолго пропал и не выходил на связь.
— Да что ты говоришь, правда, что ли? И что же за такая важная причина была, что ты даже слова мне за две недели написать не смог? Я, по-твоему, совсем грёбаный придурок, чтобы не понять «занят, напишу потом»?
— Я не считаю тебя придурком. Я просто... — Тимур запнулся. Говорить о болезни из-за раны он не хотел. Он не раскрыл этого Марте, а Руслан и вовсе был последним человеком, которого ему хотелось волновать своим состоянием. — Я не мог.
— Ну и хуй с тобой, не мог и не мог. Чего тебе сейчас от меня надо? Чтобы ты знал: я не вожусь с блядскими лжецами, которые сначала втираются в доверие, надают обещаний, а затем играются с тобой, как с игрушкой. Мне этой хуйни сполна хватило с матерью, и больше я не позволю манипулировать собой этими сраными «пришёл, когда захотел — ушёл, когда захотел — вернулся». Я не псина, чтобы сидеть на привязи и ждать. Так что, если тебе нахуй не надо общаться по-нормальному и держать данное слово видеться со мной, то и мне это не надо. Гитару ещё купил. Всё, чтобы показаться святым. А потом съебал в никуда. Уёбывай обратно и оставь меня в покое. Видеть тебя не хочу, лживый ублюдок. Вали уже.
Каждая последующая фраза Руслана приносила Тимуру нестерпимую боль, которая была многим сильнее пульсации в отшибленном запястье. Он еле держался на ногах, но выносил поток ненависти Руслана стойко, признавая его негодование.
Он был безмерно виноват перед ним, согрев, а затем бросив.
— Руслан, я готов пообещать тебе, что подобных исчезновений с моей стороны больше не будет. Я пропал из-за непредвиденных обстоятельств, но не снимаю с себя ответственность за то, что при этом не отвечал тебе. Я...
— Ну вы посмотрите, как красиво пиздит! — огрызнулся Руслан, перебивая Тимура. — Что в слове «вали» тебе непонятно, а?!
Руслан сжал кулак и ударил Тимура в плечо. Разгневанным дикий зверем он принялся беспорядочно колотить Тимура. Его зубы были плотно стиснуты, а из глаз брызнули редкие слёзы обиды и разочарования, при виде которых Тимур попросту не мог оказать сопротивление. Он заслуживал такого отношения к себе и только так мог помочь Руслану справиться хотя бы с частью той горечи, которую он на протяжении двух недель испытывал в неведении и полном одиночестве.
Один особенно сильный удар сшиб Тимура с ног, и он растянулся на полу, ударившись головой о ножку кровати. Руслан, тяжело дыша, злобно смотрел на него снизу вверх, и под этим взглядом в голове Тимура пронеслась ещё одно глубинное желание, такое же отрицаемое им прежде, как тяга к Руслану.
Тимур хотел умереть. Он осознал это в ту самую секунду, когда их глаза с Русланом встретились, и он не увидел в них ничего, кроме равнодушия.
У него не было шансов.
— Ну, и чего ты, блядь, развалился? — словно в подтверждение мыслей Тимура, Руслан пнул его по рёбрам, вынуждая встать.
Тимур тяжело оторвался от пола и бессознательно сел перед Русланом на колени. Он ухватился за его руку — уже не прося прощения, а надеясь найти хотб каплю утешение. Он прильнул щекой к тыльной стороне его прохладной ладони и прошептал:
— Я сейчас уйду и больше не буду искать с тобой встречи. Сейчас... Ещё немного... Я... Мне просто очень хотелось увидеть тебя. Спасибо, что открыл дверь.
От его ли жеста или же от его слов Руслан оцепенел. Тимур ждал, когда он одёрнет руку, но Руслан не двигался.
Казалось, Руслан смог пошевельнуться только спустя несколько минут. К удивлению Тимура, он не отстранился, а наклонился и обхватил его лицо руками, пристально вглядываясь ему в глаза.
— Док, какого хера? Ты почему такой горячей? Ты болел? В смысле ты и сейчас болеешь?
Тимур молчал и лишь замотал головой. Ни к чему. Ни к чему Руслану было знать. Это нисколько не влияло на то, что Тимур провинился перед ним и теперь должен быть уйти.
— Обманщик, — просипел Руслан, стараясь подавить вновь проступившие в уголках глаз слёзы. — Какой же ты обманщик.
Руслан помог Тимуру подняться, и неожиданно для него усадил его к себе на кровать.
— Ложись, док. Я поищу на кухне градусник и вернусь.
Тимур повиновался и закрыл глаза. Он был уверен, что внезапно проявившаяся теплота Руслана была его очередной больной фантазией. Скорее всего, ему всё померещилось и это был сон.
Он непременно проснётся на следующий день и найдёт себя в своей постели, навсегда лишившимся возможности вернуть доверие Руслана. И его больше ничего не будет удерживать от стремления к смерти, преследовавшего его многие годы.