Лжец на кушетке

Тимур до последнего верил в то, что она уже спит и не ждёт его. Вернее, он хотел в это верить, поэтому насильно убеждал себя в этой мысли.

У него не было денег. Кошелёк, проездной, ключи, телефон, — все те немногие личные вещи, что придают нормальному человеку уверенности в собственном существовании, были оставлены в карманах пальто, но Тимур и не подумал бы за ними возвращаться. Полагаясь на слепую удачу, он поймал такси и, чтобы как можно скорее добраться домой, без какого-либо сожаления отдал водителю наручные часы.

Он торопился. После пережитого ему немедленно хотелось очутиться в привычной обстановке своей квартиры и смыть с себя всю ту дрянь, которая тяжёлым осадком двух последних вечеров покрывала его плотным невидимым слоем.

Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Всю дорогу в такси Тимур не мог унять бег тревожного сердца, норовившего проломить рёбра. Он старался сосредоточиться на мелькающих в окне очертаниях фонарей, но неизменно видел лишь её призрачный образ на кухне, где она ждала его, мучимая волнением и разочарованием.

Тимур не был достаточно трезв, чтобы в полной мере держать себя в руках. Сколько раз он вторил себе, что не должен возвращаться к ней в таком состоянии? И сколько раз ему ещё впоследствии нужно будет давиться чувством вины и ненависти к себе, чтобы перестать влечь ту никчёмную жизнь, на которую он собственноручно обрекал их союз?

После часов, проведённых в удушливой обстановке хрущёвки, где крякающий смех и долбящая музыка подменяли реальность, а алкоголь был иллюзией сохранения рассудка, его голова гудела. Теперь события прошедшего вечера казались Тимуру ещё более невыносимыми, потому что, оказавшись в тихом салоне автомобиля, за мерзкими картинами он наконец смог увидеть женщину, доверие которой снова предал. Он даже закрывал глаза, зажмуривался, но по-прежнему видел перед собой только её лицо — полное невысказанной печали и страха, и испытывал ещё более гнетущее презрение к себе.

Тимур разрывался между желанием сбежать куда-нибудь в клуб, чтобы во мраке теней закопать себя глубже, на самое дно, и необходимостью позорно выйти на свет — посмотреть ей в глаза и лоб в лоб встретиться с последствиями своих необузданных желаний. Вся его резвость, выражавшаяся в ёрзанье на сидении, улетучилась, стоило ему выйти из такси возле дома. Каждый шаг в сторону подъезда напоминал приближение к гильотине, и Тимур, как это часто случалось в последние минуты перед наступлением неизбежного, замедлился, насилу волоча ноги.

Вина разъедала его изнутри убийственной едкостью серной кислоты. Он искал способы привести себя в равновесие и чуть было не повернул от подъездной двери прочь, чтобы обрести временное утешение в тёмных закоулках молчаливых окрестных улиц, но всё-таки заставил себя набрать код домофона.

В динамике раздался глухой щелчок. Она ничего не сказала, только открыла дверь.

Бегство не спасло бы его. Тимур знал это. В конце концов он мог убежать от жены, но от той части себя, которую он презирал, он никуда не мог деться. Её можно было только насильственно выскоблить из плоти в слепой надежде на то, что она ещё не успела поразить всё его существо до основания.

Перед дверью квартиры Тимур опять на мгновение остановился. Он опёрся на стену, пытаясь выдохнуть, но вместо облегчения ощутил лишь нарастающую тревогу. Как бы сильно он ни старался сгладить острые углы реальности, ему было не скрыться от своих чувств. Оставаясь на лестничной клетке, он бы только усилил укоренившееся в душе несогласие с собой, в то время как этому внутреннему противоречию стоило отдаться и принять его.

Несмотря на то, что все его органы сжимались от понимания того, как трудно будет объяснить своё длительное отсутствие, Тимур решился зайти внутрь.

Страдание — её и его собственное — являлось единственным, что было способно вернуть ему чувство целостности и покоя.

Тимур запер входную дверь и медленно разулся, не включая в прихожей свет. По тёмному коридору он прошёл к яркому пятну, горевшему на кухне. Его походка была бесшумной, и он сам подивился тому, почему боится произвести лишний шум, если знает, что она не спит.

Она сидела за столом, смиренно сложив перед собой руки на блестящей стеклянной столешнице. Как всегда безупречна, разве что веки несколько опухли.

Поймав её взгляд, в котором испытанное облегчение смешивалось со скрытой обидой, Тимур почувствовал, как у него пересохло во рту. Клеймо совершённых им ошибок было отпечатано в её глазах, и Тимур видел, какого эмоционального износа ей стоило его долгое отсутствие и страх за него. Эта мысль пробирала его до костей. Он не просто подвёл её, но и в очередной раз поставил под удар всё то, что их связывало.

— Тимур, где ты был? Я много раз звонила тебе.

Слова извинения застряли у Тимура в горле, потому что их попросту было недостаточно. В дороге у него имелось прилично времени, чтобы придумать, что именно стоит сказать, но с конкретным ответом он так и не нашёлся.

— Марта, я...

— Тимур! — она подскочила к нему так стремительно, что соседи снизу наверняка услышали лязг ножек стула, с которого она сорвалась. Она схватила его холодные запястья и принялась рассматривать его руки. — Где твои часы?

Тимур, будто сторонний наблюдатель, не знакомый с собственным телом, уже без каких-либо эмоций посмотрел на безымянный палец с белеющей на нём голой полоской. Не было не только часов. Не было ничего, кроме её тёплых ладоней.

— Тебя ограбили, да? Наверняка в том самом переулке возле клиники. Мне никогда не нравилось это место, ещё и район в целом доверия не внушает.

Она вновь выручала его, бросая спасательный круг.

— Да, я сильно задержался сегодня на работе, а потом ещё пошёл на тренировку. Освободился довольно поздно и мне, видимо, не повезло. Пришлось отдать не только часы, но и в принципе всё ценное, что было с собой, включая пальто. Извини, обручальное кольцо тоже. Мне жаль.

— Глупый, нашёл, о чём жалеть.

— Я не знаю, удастся ли что-то вернуть, обычно обращаться с заявлением в полицию по таким делам бесполезно.

— И ладно, главное, что с тобой всё нормально. А то я уже надумала невесть чего. А как же ты добрался до дома? Не говори только, что пешком. Сейчас ведь ещё ужасно холодно, чтобы разгуливать без пальто.

— Не волнуйся, смог поймать машину.

— Ты, наверное, очень устал? Будешь ужинать?

— Нет, спасибо. Мне сейчас и кусок в горло не полезет. Хочу сходить в душ и лечь спать. Ты тоже ложись. Прости, что заставил тебя нервничать.

Тимур прижал её к груди и прикрыл глаза, вдыхая тонкий сладкий аромат её волос. Из его рта исторгалась гнусная ложь, но этот жест и тепло, которое он в него вкладывал, были наполнены искренностью.

— Тимур, подумай, пожалуйста, о переходе в клинику в более безопасном районе, да и спортзал можно найти поближе к дому, — прошептала она в его шею.

— Подумаю.

Она ничего не спросила про вчера и не спрашивала деталей про сегодня, но Тимур был готов встать перед ней на колени и поклясться в том, что больше не допустит её слёз.

Её вкрадчивый голос был самым громким из возможных обвинений. Все неозвученные ею упрёки раскалёнными штыками врезались в его сердце, и Тимур ощущал себя совершенно никчёмным и беспомощным, словно маленький мальчик, потерявшийся в лабиринте собственных лжи и стыда.

Она никогда не кричала на него. Не осуждала. Не добивалась правды. Только взгляд её был потухшим, а интонация безжизненной.

Когда Тимур сталкивался с этой восковой копией обычно пышущей энергией женщины, с которой бок о бок жил почти десять лет, он едва сдерживал ненависть. Её смиренное принятие действовало на него многим сильнее, чем возможный скандал, потому что в той боли, что проступала в её чертах, он различал отражение своих наихудших проявлений. Ещё более отвратительным было то, что в такие моменты Тимур особенно ясно осознавал: терзало его не столько то, что своими действиями он ставит под угрозу многолетний брак, и в конечном счёте даже не мучения Марты, а факт поражения во внутренней борьбе.

Он держался так долго, как только позволяла выдержка. Обещал не повторять прежних ошибок. Всеми силами пытался подавлять все те гнилостные порывы, что время от времени захлёстывали его с головой. Всей душой и тем малым хорошим, что было в нём, стремился взаимностью отвечать на её любовь и быть достойным мужем. Однако из раза в раз обнаруживал себя ночью на кухне, пригвождённым к месту ей отчаявшимся взглядом, и не чувствовал за своими мольбами о прощении ничего, кроме острого разочарования в самом себе.

Тимур мог на стороне уподобляться извращённым влечениям и сколь угодно проклинать себя за слабость, но в одном на протяжении лет оставался непоколебимым — дом с Мартой был и будет для него тем надёжным островком безопасности, который он не посмеет разрушить своим эгоизмом и больной природой. В результате длительных противоречий проигрывать себе и предаваться гнилостному безумию, а затем осознавать фатальность своих мерзких поступков, поскольку они стоили счастья и мира в его семье, — вот, что держало его на плаву и не давало лишиться разума.

Марта была нужна ему, как кислород, потому что только с ней Тимур мог сказать, что всё в порядке. Она заглушала его сумасшествие и болезнь, а отношения с ней делали его нормальным.

Тимур очень хотел быть нормальным и ничем не отличаться от множества других нормальных людей. И хотел жить правильно, как жили эти самые нормальные люди.

Главное, теперь он наконец-то был дома. Он всё исправит. Исправится сам.

Он дома.

P.S.:
— Дорогой, где ты был?
— Бегал.
— Странно. Но футболка сухая и совсем не пахнет!
При написании главы постоянно вспоминал этот дедовский мем и нервно посмеивался. На самом деле сцена далась мне довольно тяжело, однако через неё нужно было переступить, чтобы в дальнейшем пуститься в более активное повествование. Искусственно увеличивать размер главы не стал, чтобы выдержать настроение. Думаю, ни для кого не станет открытием, что уже очень скоро кое-кто продолжит трепать нервишки дока, поэтому пусть пока отдохнёт.