Философия опасности

Ночь была излюбленным временем Хёнджина для решения дел. Не в смысле выставления оценок или подготовки к лекциям. Те дела, что вершились в заброшенном ангаре на окраине, требовали иного подхода.

Воздух был густым от запаха ржавого металла, влажной земли и страха. Мужчина, привязанный к металлическому стулу, был весь в поту, его глаза бешено метались по полумраку, выхватывая из тьмы лишь блики на инструментах, разложенных на складном столе.

Хёнджин стоял перед ним, сняв пиджак и закатав рубашку. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми. Он не кричал, не угрожал. Его спокойствие было страшнее любой ярости.

— Ты обсчитал моего человека, — тихо констатировал Хёнджин, беря со стола длинную, тонкую иглу. Она блестела в свете единственной лампы. — На тридцать процентов. Это много. Это оскорбление.

— Я всё верну! С процентами! — захрипел мужчина, пытаясь вырваться. — Клянусь!

— Вернёшь, — согласился Хёнджин. — Но сначала — урок. Урок о доверии.

Он подошёл ближе. Мужчина зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого он почувствовал острую, жгучую боль в подушечке безымянного пальца. Игла вошла глубоко, до кости, с хирургической точностью. Крик, короткий и пронзительный, вырвался из его глотки.

— Молчи, — бесстрастно сказал Хёнджин, медленно проворачивая иглу. — Это только начало.

Он методично, без спешки, вводил иглу под ногти, в чувствительные места на руках, в мочки ушей. Каждое движение было выверенным, причиняющим максимальную боль без серьёзного урона. Это была не пытка ради информации. Это была пытка ради послания. Ради демонстрации власти.

Потом настал черёд воды. Грязная, ледяная вода из шланга, поданная под давлением. Он не пытался его топить, не заливал в лёгкие. Он просто направлял мощную струю ему в лицо, сбивая с ног, не давая вдохнуть, превращая каждую попытку глотнуть воздух в борьбу за выживание. Мужчина захлёбывался, кашлял, его тело билось в конвульсиях.

— Запомни этот момент, — голос Хёнджина едва был слышен над шумом воды. — Запомни, каково это — когда тебя лишают самого необходимого. Дыхания. Уважения. Жизни. В следующий раз, когда захочешь кого-то обмануть, вспомни это.

Когда он закончил, мужчина лежал на бетонном полу, обездвиженный, дрожащий, с разорванными в кровь губами и пустыми, невидящими глазами. Хёнджин вытер руки тем самым шёлковым платком и кивнул своим людям.

— Отвезите его. И передайте его боссу мои соболезнования по поводу невоспитанности сотрудника.

Он вышел на ночной воздух, глубоко вдохнув. Запах крови и страха выветривался из лёгких, сменяясь холодной свежестью. Он был тем, кем был. И это не собиралось меняться.

---

Днём, в одном из уединённых парков, куда редко заглядывали студенты, было тихо. Шёл мелкий, почти невесомый дождь, превращающий мир в размытую акварель. Хёнджин и Минхо стояли под раскидистым старым клёном, его листья частично укрывали их от капель.

Они не говорили. Слова были лишними. Хёнджин смотрел на Минхо, а тот в ответ — на него. В глазах Минхо не было страха, лишь сложная, горькая нежность и принятие. Он знал, кем был Хёнджин. Знать и принимать — это были разные вещи, но он учился.

Хёнджин медленно, давая ему время отступить, прикоснулся к его щеке. Его пальцы, те самые, что несколько часов назад держали иглу и шланг, теперь были нежными. Он наклонился, и их губы встретились.

Этот поцелуй не был похож на предыдущие, полные ярости и отчаяния. Он был медленным, глубоким, почти исследующим. В нём была вся тяжесть их общего прошлого и хрупкая надежда на что-то, что ещё можно было спасти. Дождь оседал на их ресницах и щеках, смешиваясь, и было невозможно понять, где дождь, а где слёзы. Они стояли, прижавшись друг к другу, как два одиноких корабля в тумане, найдя на мгновение причал.

---

Тем временем в университете Феликс проживал свой второй день. Он вёл себя… обычно. Посещал пары, делал заметки, обедал в столовой. Для постороннего взгляда он был просто немного замкнутым, уставшим студентом.

Джисон и Чонин наблюдали за ним из-за столика в кафетерии.

— Он так… спокоен, — тихо сказал Джисон. — Это странно. Я всё время жду, что он взорвётся.

— Его физиологические показатели в пределах нормы, — констатировал Чонин, не отрывая взгляда от планшета. — Частота сердечных сокращений стабильна, мимика соответствует контексту. В отличие от его альтер-эго, которое демонстрировало постоянные микровыражения гнева и презрения. Это состояние более энергоэффективно для организма.

— То есть ему… лучше? — с надеждой спросил Джисон.

— Эффективнее, — поправил Чонин. — «Лучше» — субъективная категория. Но да, с точки зрения затрат ресурсов, его текущее состояние предпочтительнее.

Сынмин, сидевший неподалёку, в своём блокноте делал заметки. «День второй. Наблюдается стабильность. Взгляд более осознанный, менее рассеянный. Во время лекции по философии не уснул, конспектировал. При взаимодействии с однокурсниками демонстрирует лёгкую тревогу, но не агрессию».

Позже Феликс сам подошёл к Чонину.

— Я не знаю, что делать с этой тишиной, — признался он, его голос был тихим. — Раньше я всегда знал, что делать. Злиться. Защищаться. А теперь… тихо. И я потерян.

Чонин посмотрел на него своими ясными, аналитичными глазами.
—Это нормально. Ты отвык от отсутствия постоянного шума. Твоя психика ищет привычные паттерны. Рекомендую простые, структурированные действия. Составь расписание. Выполняй его. Это создаст ощущение контроля.

Феликс кивнул. Это был практический совет, и он был ему нужен.

Вечером он пришёл к Банчану. Тот пустил его без лишних слов. Они сидели на кухне, пили чай.

— Как оно? — спросил Банчан, разламывая печенье.

— Странно, — Феликс смотрел на пар в своей кружке. — Как будто я надел чужую кожу. Она удобная, но… не моя. Я всё время жду, когда её придётся снять.

— А может, не надо её снимать? — хмуро сказал Банчан. — Может, это и есть твоя кожа? Просто ты её забыл.

Феликс задумался.
—Он… тот другой… он ведь тоже я. И он боится. Мы оба боимся.

— Ну, так и живи, — пожал плечами Банчан. — Днями. Три дня — один ты, три дня — другой. Может, так и сживётесь. Как соседи по коммуналке. Только в одной башке.

Феликс слабо улыбнулся. Эта мысль, такая простая и такая абсурдная, почему-то показалась ему единственно верной.

Он прожил второй день. День тишины, простых советов и разговоров по душам. Он лёг спать, и на этот раз страх был чуть меньше. Он начинал привыкать к самому себе. К тому себе, которого так долго боялся. И этот процесс был страшнее и удивительнее любой пытки или ночного кошмара. Он учился жить с самим собой. И это была самая сложная битва в его жизни.