Часть - 49
Чонгук и Лиса вышли из машины, пальцы всё ещё переплетены. Мир вокруг будто растворился — ни вечерний шум, ни редкие голоса у ворот не имели значения. Только они двое.
Лиса улыбалась, чуть запыхавшаяся, щёки пылали от холода и от него. Её смех был тихим, но в нём звучала лёгкость, которой она не чувствовала давно.
— Ты всё ещё смотришь на меня так, будто я украла что-то, — пошутила она, прижимаясь к нему плечом.
Чонгук скользнул взглядом по её лицу, и угол его губ дрогнул.
— Может, и украла, — ответил он, и прежде чем она успела возразить, наклонился и коротко коснулся её губ.
Поцелуй был быстрым, но в нём чувствовалось нетерпение, как будто он всё ещё не мог поверить, что это реально.
У дверей он задержался, сжал её ладонь, посмотрел прямо в глаза — взгляд уверенный, чуть опасный, и в то же время нежный.
Лиса хотела что-то сказать, но дверь открылась — и всё оборвалось.
Она молча осматривала их, будто тщательно изучая каждый их жест, каждую деталь их внешнего вида. В воздухе повисла напряжённая тишина.
Её силуэт вырисовывался на фоне мягкого света холла, и от этого она казалась ещё выше, ещё строже. Взгляд — прямой, ледяной, без единой тени сомнения.
Лиса инстинктивно замедлила шаг.
Смех, что секунду назад ещё звенел в её груди, оборвался, будто кто-то резко выключил музыку.
Она почувствовала, как пальцы Чонгука крепче сжали её руку.
Он не сказал ни слова, но напряжение исходило от него волной.
— Я вижу, вы прекрасно проводите время, — голос Сунхи разрезал тишину, словно лезвие.
Лиса невольно сжала губы, почувствовав, как внутри всё сжимается.
Чонгук выпрямился, чуть повернувшись к матери, но руку Лисы не отпустил.
Сунхи медленно оглядела их обоих. Её взгляд скользнул по их переплетённым пальцам, по распущенным волосам Лисы, по едва заметной улыбке, которая ещё не успела исчезнуть с губ.
И в её глазах вспыхнуло что-то похожее на отвращение.
— Что мать, что и дочь... — произнесла она тихо, почти себе под нос, но в этой тишине слова прозвучали громче, чем крик.
Лиса моргнула, не сразу поняв.
— Простите? — спросила она, пытаясь уловить смысл.
Сунхи подняла подбородок, её губы изогнулись в холодной улыбке.
— Вы обе охмурили мужчин из семьи Чон. Сначала твоя мать — моего мужа, теперь ты — моего сына.
Слова упали между ними, как камни.
Лиса почувствовала, как изнутри всё обрушивается — будто пол под ногами треснул.
— Что?.. — выдохнула она, не веря в услышанное.
Чонгук мгновенно напрягся.
— Хватит, — произнёс он ровно, но голос звучал глухо, опасно.
Сунхи не обратила внимания. Её взгляд метался между ними, словно она наконец увидела доказательство своей правоты.
— Я предупреждала тебя, Чонгук. Эта девушка тебе не пара.
Он шагнул ближе, его челюсть сжалась.
— Это не тебе решать.
— О, поверь, мне решать всё, — с горечью усмехнулась Сунхи. — Потому что именно мне пришлось жить с последствиями её матери.
Она перевела взгляд на Лису.
— Тебе не стыдно? — спросила она с ледяным спокойствием. — Целовать мужчину, который, возможно, твой брат?
Лиса застыла. Воздух исчез.
Всё тело онемело.
Чонгук резко повернулся к матери:
— Что ты несёшь?!
Но Сунхи не дрогнула.
— Правду, — сказала она спокойно, как будто объявляла приговор. — Она — дочь твоего отца.
Мир замер.
Лиса смотрела на неё, не мигая, пытаясь уловить хоть крупицу сомнения в её голосе. Но там было только холодное удовлетворение.
И в одну секунду всё, что между ними с Чонгуком было — смех, касания, поцелуи — стало хрупким, словно это всё было чужой жизнью.
Лиса едва дышала.
Чонгук стоял неподвижно, взгляд застыл, пальцы, всё ещё сцепленные с её, ослабли.
Мир Лисы и Чонгука рухнул в один момент, и это было заметно по их лицам.
Глаза Лисы расширились, губы слегка приоткрылись в немом потрясении. Чонгук замер, его руки непроизвольно сжались в кулаки.
Перед ними вспыхивали сцены их совместных моментов — их первое знакомство, споры, игры, поцелуи, ночи, когда они были ближе, чем кто-либо. Всё это теперь казалось уродливым и неправильным.
Лиса почувствовала, как по её телу пробежал ледяной холод. Она не могла дышать.
Чонгук резко шагнул вперёд, его голос был хриплым, но полным отчаяния:
— Это... ложь.
Лиса словно оглохла.
Её грудь сдавило, а дыхание стало прерывистым. Мир продолжал рушиться вокруг неё, но звук голоса Сунхи был предельно чётким, как лезвие, которое полоснуло по самой глубокой ране.
— Теперь ты понимаешь, почему я отношусь к тебе так? — холодно произнесла Сунхи, даже не взглянув на собственного сына. — Ты плод измены моего мужа. Я просто ненавижу тебя.
Сердце Лисы забилось где-то в горле. Она хотела что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. В висках стучало. Она чувствовала взгляд Чонгука, но боялась повернуться к нему. Боялась увидеть в его глазах подтверждение всему, что только что услышала.
— Ты и твоя мать... — Сунхи скривила губы, словно ей было противно даже говорить об этом. — Вы обе одинаковые. Продажные, грязные женщины, которые умеют только одно — окручивать богатых мужчин.
Лиса вздрогнула, но молчала. Она не знала, что сказать.
— Нари пришла в этот дом без стыда, вела себя как невинная овечка, а в итоге забеременела, даже не удосужившись сказать от кого. Теперь её дочь идёт по тому же пути — липнет к моему сыну, так же, как её мать липла к моему мужу!
Грудь Лисы сжалась от боли. Она не верила в это. Не хотела верить.
— Достаточно, — голос Чонгука был холодным и твёрдым.
— Ты думаешь, что знаешь её? — продолжила Сунхи, обращаясь к сыну. — Как же наивно. Она играла с тобой, как её мать играла с моим мужем. Всё ради выгоды.
Лиса крепче сжала пальцы, но всё ещё не могла произнести ни слова. Сунхи продолжала:
— Тебе должно быть стыдно, девочка. Стыдно за то, что ты легла под собственного брата!
— Это неправда... — Лиса едва выдавила из себя слова. — Моя мама... Она не могла так поступить...
Но голос её дрожал. Всё это было слишком.
Сунхи лишь усмехнулась.
— Ах, не могла? Тогда скажи, девочка, почему ты никогда не знала, кто твой отец? Почему твоя мать избегала этой темы? Почему у тебя нет ни одного родственника, которых ты могла бы назвать своей семьёй?
Лиса замерла.
— Если бы у тебя был отец, неужели он не пришёл бы за тобой? Не помог бы вашей семье? Почему ты жила с матерью в одиночестве, терпела страдания? — Сунхи с холодным удовлетворением наблюдала за тем, как лицо Лисы теряет краску.
— Ты хочешь верить в её невиновность, но факты говорят сами за себя. Нари никогда не говорила, кто твой отец, потому что знала — если правда выйдет наружу, это разрушит всё.
Лиса чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нари всегда избегала этих вопросов. И она всегда принимала мамино молчание, её осторожные ответы, её стремление оградить Лису от прошлого.
Но теперь все эти недосказанности оборачивались против неё.
Сунхи смерила Лису взглядом, полным презрения.
— Ты можешь сколько угодно закрывать глаза на правду, но она от этого не исчезнет, — холодно бросила она. — Ты всегда была пятном на нашей семье. И останешься им.
Лиса напряглась, но сказать ничего не смогла.
Сунхи перевела взгляд на сына, на мгновение задержавшись на его застывшем лице.
— Подумай, Чонгук, кого ты защищаешь, — тихо, но отчётливо произнесла она.
После этих слов она развернулась и, не оглядываясь, вышла из прихожей, оставляя их одних.
Тишина, накрывшая особняк, была оглушающей.
Лиса стояла, словно окаменев, чувствуя, как стены особняка давят на неё со всех сторон. Она с трудом подняла голову, глядя прямо в Чонгука.
— Что мы наделали?.. — её голос был едва слышен, почти сорвался на шёпот.
Чонгук смотрел на неё широко раскрытыми глазами, но ничего не говорил. Его лицо было непроницаемо, но в глазах бушевал шторм.
Лиса сглотнула, чувствуя, как что-то внутри с болезненной силой сжимается.
— Мы думали, что играем с огнём... — её губы дрожали, но она продолжила. — А в итоге... мы сожгли всё дотла.
Лиса опустила взгляд, и её дыхание сбилось, когда она увидела их всё ещё сплетённые пальцы. Раньше это казалось чем-то тёплым, чем-то, что принадлежит только им двоим. Но теперь...
Она медленно разжала пальцы, но не сделала шага назад. Просто смотрела, как их руки больше не держат друг друга.
— Мы... — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Мы с тобой...
Она не могла закончить. Слова застряли в горле, смешиваясь с паникой и болью.
Чонгук опустил взгляд на свои руки, словно пытаясь осознать, что произошло. Он столько времени искал правду, пытался докопаться до того, что скрывали взрослые... но никогда не думал, что столкнётся с этим так.
Внезапно. Грубо. Разрушающе.
Он сжал пальцы, будто надеясь, что ощущение Лисы в его руке ещё осталось, но тепло исчезло так же, как исчезло всё, что они строили. Он посмотрел на неё – потерянную, растерянную, с глазами, полными боли.
— Я не... — Чонгук сам не знал, что хочет сказать. Как исправить то, что только что рухнуло.
Лиса снова подняла взгляд на Чонгука. В её глазах застыла боль, горечь, непонимание.
— Я теперь что, должна называть своего возлюбленного братом? — её голос был тихим, почти сломленным.
Слеза скатилась по её щеке.
Чонгук не выдержал. В груди сжалось от боли, которую он видел на её лице, и собственные глаза наполнились влагой. Он не мог этого вынести.
Он шагнул вперёд, притянул Лису к себе, заключая в крепкие объятия. Её тело дрожало, и он сжимал её крепче, словно хотел не дать этому кошмару их разрушить.
На мгновение у него появилось желание поцеловать её, стереть этот страх, убедить, что всё не так, что это ложь. Но... это было неправильно. Слишком грязно. Слишком неправильно.
Лиса плакала, прижимаясь к Чонгуку, и ненавидела себя за то, что ей нравились эти объятия. Они должны быть противны. Должны.
Но почему ей всё ещё было хорошо в его руках?
Как это может быть правдой?
Её разум кричал, что теперь всё изменилось, что она должна ощущать отвращение, но тело... тело не слушалось.
Разве это не должно было быть иначе? Разве они не должны были почувствовать что-то не так, когда целовались? Разве не должны были инстинктивно оттолкнуть друг друга, осознав эту неправильность? Разве не должны были испытывать не влечение, а отторжение?
Но они не чувствовали этого.
Лиса сжала в кулак ткань его рубашки, с трудом переводя дыхание. Всё внутри неё кричало, разрывалось на части. Она не могла принять это. Не могла понять.
Лиса подняла взгляд на Чонгука, и её голос дрожал, но не от слёз, а от попытки ухватиться за хоть какую-то ниточку здравого смысла.
— Ничего не укладывается... — прошептала она. — Моя мама... она слишком спокойно отнеслась, когда увидела нас вместе. Разве она не должна была всеми способами разлучить нас, если знала правду?
Она замерла, ловя в собственных словах проблеск надежды. Это казалось логичным, верным. И всё же... что-то внутри неё сомневалось.
Лиса сжала губы, пытаясь подавить эту дрожь внутри. Она хотела верить в свои слова, но страх уже поселился в её сердце, сея сомнения.
Лиса смотрела на Чонгука, пытаясь найти в его глазах ответ, но там был только хаос. Всё, что они строили, всё, во что верили — рушилось на глазах.
Она сглотнула, сжав кулаки, и наконец, сорвалась с губ дрожащим голосом:
— Что... что мы теперь будем делать?
Она не знала, какой ответ ожидать. Хотела ли она услышать, что это ошибка? Что они найдут способ исправить всё? Или, наоборот, боялась, что он скажет, что им пора разойтись?
Чонгук смотрел на неё, всё ещё держа в своих руках. Его губы чуть приоткрылись, но слов не находилось. Он хотел что-то сказать, хотел дать ей ответ, но...
— Я не знаю, — прошептал он, голос его был низким, полным боли.
Он тоже не хотел принимать слова матери за правду. Это было слишком внезапно, слишком жестоко. Разве могла одна фраза перечеркнуть всё, что они чувствовали друг к другу?
По его щеке скатилась слеза, но он не собирался её вытирать. Пусть остаётся. Пусть покажет, насколько всё это разрывает его изнутри.
Лиса смотрела на Чонгука, и когда по его щеке скатилась слеза, её собственные эмоции хлынули с новой силой. Она не выдержала.
Она заплакала ещё больше, сдавленно, тяжело, будто что-то внутри неё рвалось на части. Чонгук тоже не знал, что делать. Он смотрел на неё с таким же страхом и болью, и это только усугубляло её состояние.
Внезапно она резко отстранилась, словно его прикосновения теперь жгли её кожу.
— Нет... — еле слышно вырвалось у неё.
Её грудь тяжело вздымалась, а в глазах плескался ужас. Она сделала шаг назад, затем ещё один. А потом, не выдержав, развернулась и бросилась прочь.
Она бежала, как от страшного кошмара. От него. От себя. От всего, что казалось ей правильным ещё несколько минут назад.
Она захлопнула за собой дверь своей комнаты и сползла по ней вниз, сжимая пальцами ткань на груди, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце.
Она теперь не должна быть к нему так близко. Это неправильно. Это омерзительно.
Лиса огляделась по комнате, и её дыхание сбилось.
Здесь был Чонгук. Везде.
Он спал здесь с ней. Целовал её в этом самом месте. Оставил свой запах на подушках, на одеяле, на ней самой. Всё напоминало о нём.
Она чувствовала, как её тело дрожит.
Она потеряла девственность здесь. В этой комнате.
С ним.
Со своим братом.
Лиса резко зажала рот ладонями, но вскоре сдавленный всхлип прорвался сквозь пальцы, а затем ещё один. Осознание врезалось в неё со всей силой.
Она больше не плакала – она рыдала. На весь голос.
Рыдала так, словно хотела вырвать из себя всё, что происходило между ними.
Но оно было внутри. Оно было частью неё.
Слёзы душили. Они не текли — они вырывались. Обжигали глаза, оставляли солёные дорожки на коже. Каждое всхлипывание будто било в грудную клетку изнутри.
Её душило нечто большое, горькое, несдерживаемое. Боль, которую невозможно было назвать. Она как ком в горле, как лязг в висках, как невидимая рука, сжимающая сердце.
Чонгук стоял за дверью её комнаты, не в силах двинуться.
Её рыдания били по нему сильнее любых слов.
Каждый всхлип разрывал его изнутри, будто нити внутри него кто-то обрезал одну за другой.
Она плакала так, словно ей разорвали сердце. Словно её вырвали из жизни и бросили в бездну, из которой нет выхода.
И он чувствовал то же самое.
Как будто её боль — это его собственная, отражённая и усиленная. Как будто они были связаны, и сейчас эта связь кричала.
Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Воздух будто стал слишком тяжёлым, и каждое вдохновение давалось с бо́лью.
Колени ослабли, и он медленно сполз по двери вниз, будто его тело больше не подчинялось.
Он опустился на пол, как будто упал не просто физически — а рухнул в этой тишине, наполненной её плачем.
Слёзы, которые он так старался удержать, предательски покатились по щекам. Горячие, бессильные. Он не мог остановить их. Не мог остановить себя от боли. Не мог ничего исправить. И это было самым страшным.
Они оба не знали, сколько прошло времени.
Может, минута. Может, вечность.
Слёзы лились, пока не остались только пустота и выжатая, сухая боль, которая уже даже не плачет — просто молчит.
Ночь прошла неощутимо.
Она не принесла сна. Не принесла облегчения.
Лиса, сгорев от усталости, уснула прямо там, сидя на полу, уткнувшись лбом в колени. Дыхание её было тихим, но даже во сне она иногда всхлипывала, словно душа не могла отпустить эту ночь. Глаза давно перестали плакать, но в груди продолжало стучать то самое глухое, бесконечное: почему... почему... почему...
Чонгук же не сомкнул глаз.
Он просто сидел, прислонившись спиной к двери её комнаты, и смотрел в одну точку, в безжизненный угол, не видя ничего перед собой. Глаза покраснели от слёз, от бессонницы, от боли. В голове не было ни одной осмысленной мысли. Только гулкая пустота, отголоски её плача и собственное сердце, которое будто перестало биться.
Каждая минута тянулась, как холодный воздух перед рассветом — вязкий, бесцветный, беззвучный. Особняк начал оживать после вчерашнего возвращения хозяев.
Слуги выходили на свои места, приступали к утренним делам, наполняя дом тихими звуками деятельности. Один из работников, проходя по коридору, заметил Чонгука.
Он всё ещё сидел на полу, прислонившись к двери, с потухшим взглядом, тяжёлым, словно несущим весь груз этого мира.
Слуга замер, нахмурился, а затем осторожно подошёл:
— Господин, с вами всё в порядке?
Чонгук даже не посмотрел на него.
Не ответил. Просто поднялся на ноги, будто его тянуло не желание идти, а какая-то сила, загонявшая его в угол собственного разума. Тяжёлыми шагами он зашагал в свою комнату, закрывая за собой дверь. Сегодня никто из них не выйдет на работу. Этот день будет прожит в тишине. В слезах, которых уже почти не осталось. В боли, которая не собиралась уходить.
Огонь, с которым они играли, уже не просто обжигал — он поглотил их целиком. Они сами раздували пламя, поддаваясь соблазну, искушая судьбу, зная, что рискуют, но все равно шаг за шагом заходя всё дальше.
Лиса думала, что держит ситуацию под контролем, что её осторожность поможет избежать ожогов, но теперь она понимала — этого огня не избежать.
Чонгук верил, что способен справиться с любым риском, но он не ожидал, что ставка окажется выше, чем он мог представить.
Теперь они не просто обожглись. Они горели в этом пламени, и некому было прийти на помощь, чтобы их спасти.
Они сами бросили вызов огню, не думая, что он способен их уничтожить. Их опасная игра привела их к пропасти, откуда, возможно, нет возврата. Игра вышла из-под контроля.
Они зашли слишком далеко... и больше не знали, смогут ли выбраться из этого, не сгорев дотла.