Пролог
Двадцать лет назад, Бостон
(Кристиан, 11 лет)
Суббота. Как обычно, я сижу за своими уроками, пытаясь нарисовать что-то в тетради по истории. Учитель сказал изобразить "своё видение будущего города", а у меня из головы никак не выходит только один образ — мост. Большой, стальной, уходящий в серое небо. Он почему-то кажется мне важным, хотя я и сам толком не понимаю почему. Наверное, потому что он соединяет. Людей, берега, жизни. Только рисовать я не умею особо, хотя и очень стараюсь, люблю большие постройки, их конструкцию, даже самые малейшие детали кажутся важными. Сосредоточенно вывожу линии, стараясь, чтобы опоры были ровными, а тросы выглядели реалистично. В голове шумит от формул по математике и названий битв, но я снова возвращаюсь к рисунку. Он кажется мне важнее. Я пытаюсь всегда браться за то, чего не понимаю, пусть это и глупо. Вот только учиться новому, вставать и падать куда лучше, чем кичится достижениями там, где ты соображаешь лучше всего.
— Кристиан! Я уехала! — подходит ко мне мама и целует в лоб, — будь аккуратнее. Приеду поздно. Много работы. Не скучай.
Киваю. Моя мама — известный адвокат, с множеством успешных дел. Я помню, как она когда-то выиграла дело, которое считалось безнадежным — крупная корпорация пыталась забрать землю у местных жителей, но мама обрушила на неё такие аргументы, что судья не мог не встать на сторону истцов. Это было одно из её самых громких дел, и с тех пор она получила репутацию безжалостного юриста. Мама часто рассказывает о своей работе, живёт ею и мне так часто не хватает её рядом, но и всё это она делает ради семьи, ради нас.
К вечеру отцу поступают бесконечные телефонные звонки, я слышу это из своей комнаты, прислоняясь ухом к двери. Понимаю, что мой отец в истерике, я не могу разобрать слов, но слышу в голосе панику, отчаяние. Он метается по всей гостиной, слышу звуки бьющегося хрусталя и решаю выйти, что бы там ни было.
— Папа? — он различает мой голос и поворачивается, глаза его наполнены страхом, горем.
— Иди в комнату, Кристиан, — приказывает он мне, а я стою, будто вкопанный, когда в наш дом заходят полицейские.
— Мистер Локвуд? Нам нужно поговорить, — говорит мужчина и мой отец подходит к нему.
Я слышу лишь обрывки фраз, из которых становится точно понятно — моя мама мертва. Я стою в оцепенении, не в силах даже двинуться с места, но потом кое-как сажусь на диван. Шок. Как такое могло случиться? Отец возвращается, как только полицейские заканчивают допрос, тишина в доме становится удушающей. Он садится рядом и обнимает меня за плечи.
— Ты всё сам слышал. Кристиан, твоя мама мертва, — слышу дрожащий голос папы.
Внутри меня сейчас такая дикая агония, хочется кричать, но я не могу. Все внутри, как будто замерло: ни слёз, ни слов. Я просто сижу, сжимая колени, не понимая, что происходит, и пытаясь собрать мысли в кучу. Мама... как? Почему?
— Это не было случайностью, Кристиан, — отец говорит, его голос почти нечеловечески тверд. — Нам нужно быть осторожными. Ты должен помнить... о безопасности.
Проходит время и впервые в свои одиннадцать лет я хороню мать. Свою родную мать. Чувствую опустошенность, страх, растерянность. Я не плачу. Не потому что не хочу, а потому что не могу. Слёзы застряют внутри, сжигая, как кислота. Мир для меня теперь становится чуждым, почти вражеским. Мой отец, буквально, на глазах теряет себя. Пытается держаться, не показывая слабости, но я то знаю, как сильно он любит её.
Так же, из разговоров, я узнаю, что маму убил человек, которому невыгодна её победа в определенном деле. Я не внедрялся сильно в историю, но в курсе того как это произошло. Около семи ножевых ранений. Спина, бок, плечо, а потом и вовсе хаотичные попадания, но точно не случайные. Мою мать зарезали посреди дня, казалось бы, на оживленной городской улице. И сейчас я понимаю, что моё детство оборвано — окончательно и бесповоротно.
Проходит года два, возможно, чуть больше. Я становлюсь с каждым днём всё более отчуждённым от этого мира, замыкаясь в себе. Отец приходит домой поздно, а иногда и вовсе не приходит. За моим появлением дома тоже не следит, поэтому я мог уходить на ночёвку к одноклассникам или просто гулять по ночному городу, пытаясь собрать мысли воедино. В один из таких дней прихожу поздно и решаю принять душ, но войдя внутрь обнаруживаю тело отца. Он лежит в ванне, вода, заполнившая её до краёв, густая, тёмно-красная, почти чёрная в слабом освещении — кровь сочится из его вскрытых вен, превращая её в зловонное месиво. Запястья, изрезанные глубокими, рваными ранами, торчат над поверхностью, обнажая сухожилия и клочья разорванной кожи, свисающие, как лохмотья. Кровь всё ещё медленно течёт, образуя жирные разводы. На полу, у самой ванны, валяется старый бритвенный станок — ржавый, с зазубренным лезвием, покрытым коркой засохшей крови и свежими алыми каплями. Он покончил с собой. Не знаю, что именно я чувствую сейчас, не знаю, как именно относиться к увиденному. В возрасте одиннадцати лет, я потерял мать, а в тринадцать — отца. Сердце сжимается. Он — мёртв, а я... я не знаю, что можно чувствовать в такой момент. Гнев, жалость, страх, горечь — все эти чувства так или иначе пронзают меня, но ни одно из них не было достаточно сильным, чтобы прорваться через эту страшную пустоту. Оглядываюсь. Повседневность этого дома, не тронутого смертью, казалась абсурдной на фоне происходящего. Стены, в которых я всегда чувствовал какую-то защиту, стали чуждыми.
Двенадцать лет назад, Нью-Йорк
(Кэтрин, 14 лет)
Я сижу в кругу семьи за завтраком, где каждый рассказывает о своих проблемах, переживаниях, делится секретами, достижениями. По крайней мере, я считаю их своей семьёй. Моя мать ушла от моего биологического отца наркомана ещё в моем раннем детстве, нашла мужчину, который и стал моим отчимом. Он никогда не различал меня и Зейна — мы для него одинаково любимы, даже пусть Зейн и его родной сын, а я лишь дочь любимой женщины. Он всегда относится ко мне с уважением и теплом, словно я его родная кровь. Отчим уезжает на работу, оставляя нас наедине, да вот только тишина и покой покидают нас вместе с ним. Звонок в дверь и мужской голос, очень грубый и злой.
— Открывай! — слышу почти нечеловеческий рык.
Он орёт. Прямо на всю улицу, что мама забрала у него всё. Меня. Его жизнь. Кричит, что он не может больше. Что мы все сгорим к чертям. И только сейчас я понимаю кто это. Неужели мой отец появился спустя столько лет? Мама вталкивает нас с Зейном в комнату и захлопывает дверь перед нашими лицами. Я слышу, как снаружи что-то разбивается, как он лупит кулаками по стеклу, визжит, что отомстит, что сожжёт нас и наш дом. Ночью я не сплю — сижу у окна и смотрю, как кто-то, похожий на него, шатается во дворе. А утром на двери — чёрные следы копоти. Он действительно пытался. Проходит время. Но он возвращается. Однажды приходит ко мне в школу — стоит за оградой с пустыми глазами и держит в руке нож. Я боюсь пошевелиться. Потом его уводят, но страх остаётся. Однажды он выламывает дверь бабушке, требуя денег. Говорит, ему нужно «вернуться в систему». Никто не знает, что это значит.
Я слышу, как хлопает входная дверь, и тут же чувствую, что что-то не так. Дом вдруг становится слишком тихим. Слишком. Даже холодильник будто перестаёт гудеть. Мама выходит в прихожую, проверить кто же пришёл. Я иду за ней — босиком, по холодному полу, всё ещё зевая. Но когда она открывает дверь — воздух мгновенно рвётся на части. Он стоит на пороге. Мой биологический отец. Грязный, как будто вылез из канализации. Воняет бензином и потом. Лицо в пятнах. В руке — бутылка, обмотанная тряпкой. В другой — молоток. Настоящий. Кровавый. Ржавый.
— Жена моя, привет, — тянет он, улыбаясь. Зубов почти нет. — Помнишь меня?
Мама отталкивает меня за спину.
— Зейн! Звони в полицию! — кричит она.
Я слышу, как он бежит наверх. А она стоит. Смотрит в глаза человеку, которого когда-то, когда-то любила.
— Ты убила меня, стерва, — шипит он. — Ты всё забрала. Дочь. Деньги. Будущее.
— Ты сам всё слил в унитаз, — мама говорит жёстко. Спокойно. Как всегда.
— Я пришёл вернуть, — и в следующую секунду он бросается на неё.
Я не успеваю даже пикнуть. Молоток с глухим звуком врезается ей в голову. Один раз. Второй. Кровь брызжет мне на лицо. Я кричу, визжу, цепляюсь за него, тяну назад, кусаю — но он отталкивает меня, как муху. Мама оседает на пол, а он продолжает бить. Пока не становится слышно хлюпанье. Пока лицо не превращается в месиво. Пока её руки не перестают дрожать. Я стою в луже крови. Мои ноги скользят. Меня трясёт. Я не понимаю, дышу ли. Я не чувствую себя. Он вытирает молоток о свою куртку, смотря на меня.
— Ты следующая, — шепчет. — Но не сегодня.
И уходит. Просто уходит. Я падаю рядом с её телом. Пытаюсь найти в ней тепло. Но его больше нет. Только кровь. И пустота. Такая, что кричать бессмысленно.
— Мама! Мамочка! — я зову её, обнимая кровавый, бездыханный труп.
Её лицо — уже не лицо, а бесформенная каша из костей, мяса и слизи. Глаза, которые всегда смотрели на меня с теплом, теперь пустые, выпученные, один вытекший наружу, другой утонувший в багровой массе. Запах железа и бензина душит меня, смешиваясь с её духами — теми самыми, что она наносила каждое утро перед работой. Я цепляюсь за её руку, но пальцы уже не сжимаются в ответ, холодные и скользкие... Вдалеке завывают сирены. Они приближаются, но слишком медленно. Слишком поздно. Зейн всхлипывает, его руки дрожат, когда он обнимает меня, пытаясь увести, но я вырываюсь и ползу обратно к ней. Мои колени скользят по крови, оставляя длинные тёмные полосы на полу. Я прижимаюсь к её груди, там, где раньше билось сердце, и слышу только тишину. Абсолютную. Мёртвую.