Контакт 18+

Наспех бросала вещи в рюкзак. Зарядка для айфона, паспорт с заурядной белой обложкой, зубная щетка, пара кремов в миниатюрных тюбиках. После поездки к Марко не осталось сил — только желание поскорее уйти.

Кьяра стояла в дверях, облокотившись о косяк. Смуглая кожа, темно-каштановые кудри, уложенные в невысокий хвост, и глаза цвета крепкого эспрессо, в которых вечно горел огонь.

В двадцать восемь она все еще выглядела как девушка, только что сошедшая с обложки Vogue Italia. Джинсы с высокой посадкой, обтягивающие бедра, и шелковая блузка, расстегнутая на пару пуговиц, чтобы показать золотое колье с подвеской в виде льва.

— Эрика, ну ты серьезно? — цокнула подруга, сложив руки на груди. — Мы едем всего на пару дней, а ты будто в поход собираешься! Там отель. Там будет и зубная щетка, и крема, и гель для душа... Все, что захочешь. Даже капучино в постель, если попросишь.

Взглядом зацепила экран мобильного. Пусто. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Ни от кого.

Ни от него.

— Да хватит уже. Он не напишет. Поехали. — Кьяра схватила телефон, положила его в рюкзак и резким движением закрыла молнию. — И надень что‑нибудь поудобнее. Ты же не в театр едешь.

Я молча кивнула. Скорее по инерции, чем из согласия. Подошла к шкафу. Там висело оно: то самое белое шелковое платье. От одного взгляда внутри все перевернулось. Щеки вспыхнули, будто кто-то поднес спички.

Машинально приложила к ним дрожащие, но приятно прохладные ладони. Глубокий вдох. Выдох. Перезагрузила систему, которая прокручивала один и тот же кадр: он, я, незабываемая ночь.

Пальцы скользнули по гладкой ткани, которая сейчас ощущается предательски-нежно.

А вдруг мы...?

Нет. Все кончено.

Достала черные джинсы, которые лежат тут уже пару лет без дела, за ними черную водолазку и кожаную куртку.

— Вот, другое дело, — одобрительно кивнула подруга, уже разворачиваясь к выходу. — Давай быстрее, я жду внизу.

Я услышала, как шаги Кьяры стихали с каждой секундой. Снова достала телефон — экран мертво молчит. Даже спам‑рассылки сегодня решили меня игнорировать. Пальцы сами набрали знакомую последовательность: мессенджер, почта, снова мессенджер.

Пусто.

Застегнула рюкзак, окинув комнату взглядом. Она больше не кажется моей. Словно номер в отеле, где ты застрял на несколько дней дольше, чем планировал. Я не знала, хочу ли уезжать. Но оставаться — невыносимо.

Привычным движением заперла дверь на ключ и спустилась вниз. На улице меня встретил запах бензина и мокрого асфальта. Кьяра уже ждала у обочины: руки в карманах, на губах — привычная игривая улыбка. Я подошла ближе, оглянулась в поисках машины.

— Ну и где?

Кьяра кивнула в сторону, и я машинально повернулась туда, хлопая ресницами. Два мотоцикла. Один ее, глубокий красный, отлично подходящий ее стилю, а второй черный, как ночная бездна.

— Ты серьезно? — голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— А ты думала, мы поедем на такси? — она усмехнулась, но в глазах ни тени сомнения.

Внутри все сжалось. От страха. От предвкушения. От того, что я все еще ждала: вот‑вот телефон завибрирует, экран вспыхнет его именем, и я смогу сказать: «Прости, не поеду». Но телефон молчит.

— Чего стоишь? Передумала?

Кьяра уже надела шлем. Я посмотрела на нее, потом на мотоциклы. И поняла, что назад дороги не будет.

— Я... давно не ездила.

— А сколько прошло? Лет пять?

— Семь, — выдохнула. — Почти восемь.

Кьяра хмыкнула. Не удивленно, а с горькой усмешкой, будто читала мои мысли.

— Ну конечно. С тех пор как он сказал, что это совсем не для девушки, да?

Отвела взгляд, не желая отвечать на этот вопрос.

— Ты же тогда как раз вошла во вкус, — продолжила она, вставляя ключ в зажигание. — Купила тот старенький «Хонда», помнишь? А потом бац, и все. Продала. Потому что он «беспокоился». Потому что ты «должна была быть осторожной». Потому что ему не нравилось, что ты выглядишь счастливой без него.

Нервно перебирала ремешок шлема. Ткань холодная, чуть шершавая на ощупь.

— Я сама решила.

— Ага. Только не ты была за рулем, когда принимала это решение.

Подняла глаза. В ее взгляде нет злости — только ясность. И, может быть, немного боли за меня.

— Но ты же не он, Эрика, — произнесла она мягче. — Ты можешь снова сесть. Если хочешь.

Måneskin — MAMMAMIA

Мой взгляд застыл на мотоцикле. Черный, глянцевый, как ночь. Сделала шаг вперед. Еще один. Пальцы скользнули по баку: тепло. Гладко. Нереально. Сердце пропустило удар, пульсируя. Время замедлилось.

Шлем плотно окутал голову, отрезая звуки мира. Осталась лишь я. Наедине с собой и этим молчаливым монстром рядом со мной.

Одно движение — и я уже в седле. Руки легли на руль. Пальцы нашли сцепление. Все знакомо. Тело помнило то, что разум пытался забыть.

Повернула ключ. Панель вспыхнула. Мотор ожил с глухим рыком, от которого задрожала грудная клетка. Вибрация прокатилась по телу: сначала в животе, потом в коленях, потом в позвоночнике. Как будто внутри щелкнул переключатель, и все ожило.

Закрыла глаза. Это было оно.

— Готова? — крикнула Кьяра в полной уверенности, что я смогу.

Кивнула в ответ, но не уверена, что она увидела. Не дожидаясь меня, она развернулась, дала газу и унеслась вперед, оставляя за собой шлейф ветра и смелости.

Делаю резкий выдох.

Сцепление. Газ. Первая передача.

И — рывок.

Мотоцикл подо мной ожил по‑настоящему. Ветер забил в грудь, а мир сжался в узкий тоннель дороги. Все остальное — исчезло.

Сердце замерло. А потом — взорвалось. Адреналин хлынул, как шампанское из открытой бутылки. Я засмеялась. Громко, прямо в шлеме, одна. Потому что это настоящая я. Потому что я вернулась к себе.

Мы вырвались из Милана, как птицы из клетки. Город остался позади — шумный, пыльный, со своими светофорами, пробками и стеклянными фасадами. Я чувствовала, как с каждым километром дышится легче. Будто бетон, давивший на мозг, начал крошиться.

Кьяра ехала впереди — уверенная, быстрая, словно родилась в седле. Я держалась за ней, но не отставала. Мотор подо мной уже не пугал — он пел. Мы с ним снова стали на «ты».

Шлем глушил звуки, но я слышала, как в ушах свистит ветер. Видела, как мелькают указатели: Genova, Liguria. Море. Свобода.

Мы мчались по автостраде, и впервые за долгое время я ощутила: еду не от чего‑то, а к чему‑то. К себе, может быть. К тому, что было до него. Или к тому, что будет после.

Слева проносились поля, редкие деревья, заправки. Справа тянулись холмы — ярко-зеленые, словно окрашенные акварелью. Я заметила, как солнце меняет цвет: становится мягче, теплее. В Милане оно было резким, как вспышка. Здесь же, как плед, окутывающий плечи.

На одной из заправок мы притормозили. Кьяра сняла шлем и тут же поправила хвост, затянув его повыше.

— Ну как ты? — спросила она, глядя на меня с прищуром.

Я тоже сняла шлем. Волосы прилипли ко лбу, лицо было в пыли, но я все равно довольно улыбнулась.

— Как будто проснулась.

— Ты хорошо держишься. Я думала, что ты струсишь.

— Я тоже так думала, — призналась я. — Но, видимо, он ошибался.

— Он много в чем ошибался, — бросила она и направилась за кофе.

Я осталась у мотоцикла. Провела пальцами по рулю. Теплый. Будто живой, с настоящим сердцем вместо мотора. Будто говорил: «Поехали дальше».

И мы поехали.

Дорога начала петлять. Холмы стали круче, зелень — гуще. Запахло сосной, пылью и морем. Оно было еще далеко, но я уже представляла себе его. Впереди маячил горизонт, растворяясь в небе так, что казалось: границ здесь нет и не было НИКОГДА.

Лигурия была уже совсем близко: я чувствовала ее кожей, каждым нервом, каждой клеточкой.

Мы с Кьярой летели по автостраде — две огненные пули, ищущие свою цель. Скорость пьянила. Сердце стучало в унисон с ревом моторов. Мир размывался по краям, превращаясь в разноцветный калейдоскоп.

Красный байк Кьяры рассекал воздух, оставляя за собой след, похожий на кровоточащую рану. Я держалась рядом, не отставая ни на метр, и с каждым километром тяжесть прошлого осыпалась с меня, будто старая змеиная кожа.

И вдруг — резкий поворот.

На обочине замерла фура. Водитель, даже не включив сигнал, начал выруливать на трассу. Все произошло в долю секунды. Как вспышка, как удар молнии.

Кьяра проскочила в миллиметре от опасности. А я... оказалась прямо перед массивным кузовом.

— Эрика! — ее крик пробился сквозь рев мотора и свист ветра.

Мотоцикл пошел в занос. Время растянулось, словно резина, и в эту бесконечную секунду перед глазами вспыхнуло прошлое.

...Гараж. Полумрак, пропитан запахом бензина. Я стою перед старенькой «Хондой», сердце колотится от восторга. Металл блестит в тусклом свете, будто обещает: Ты сможешь. Ты — можешь.

— Ты серьезно? — голос бывшего режет холоднее лезвия. — Это не для тебя. Девушки не должны гонять на таких штуках.

Я смеюсь, пряча обиду за легкомыслием.

— Но с ним я чувствую себя живой.

Он подходит ближе, кладет руку на руль, оставляя последнее слово за собой.

— Продай его. Пока не случилось беды. Я не хочу видеть тебя на этом.

Тогда я подчинилась. Продала. Сказала себе, что это правильно. Что он просто заботится. Но внутри осталась пустота. У меня вырвали крылья, оставив только шрамы.

...Я дернула руль, пытаясь уйти в сторону. Асфальт под колесами стал скользким, как лед, и мотоцикл пошел в занос, вырываясь из‑под контроля. Удар. Металл скрежетал, гравий летел, искры брызгали в лицо — и внезапно все погрузилось в тишину.

Боль пришла не сразу. Сначала была оглушающая пустота. Потом поднялась жгучая волна, накрывающая плечо и бок. Я лежала на обочине, слыша, как мотор моего байка еще несколько секунд хрипло ревел, прежде чем заглох.

После звона в голове послышались шаги. Быстрые и неровные, словно земля под ногами качалась.

— Эрика! — голос Кьяры сорвался на крик, резкий, пронзительный, полный ужаса. — Черт, держись!

Она упала рядом, схватила меня за плечи, но руки дрожали так сильно, что казалось, она сама вот-вот развалится на части.

— Вставай... пожалуйста, вставай! — слова звучали как приказ, но в них слышалась мольба.

Я видела ее лицо сквозь пелену боли и тумана. Обычно глаза Кьяры горели огнем: дерзким, уверенным, почти вызывающим. Сейчас они были полны паники. Зрачки расширены, дыхание сбивчивое, губы дрожали.

Она резко обернулась к водителю фуры, который подбежал, что-то крича, и взорвалась:

— Ты идиот! Ты видел, что делаешь?! Ты мог ее убить!

Голос ломался, переходя от ярости к отчаянию. Она снова повернулась ко мне, прижимая ладонь к моей щеке. Кожа ее пальцев была ледяной, и я впервые увидела Кьяру сломленной.

Та, что смеялась в лицо опасности. Та, что гоняла на байке, будто бессмертная. Та, что всегда казалась несгибаемой.

Сейчас ее сила треснула, как стекло.

— Ты не имеешь права так со мной делать, слышишь? — прошептала она, и слезы блеснули в уголках глаз. — Ты моя семья. Я не выдержу, если с тобой что-то случится.

Она пыталась поднять меня, но руки дрожали, и я чувствовала, как ее страх пронизывает каждую мою клетку.

Мир становился все более размытым, звуки далекими, а боль приглушенной, будто кто‑то накрыл меня толстым слоем ваты.

Последнее, что я увидела — ее глаза. Полные боли. Полные отчаяния. Полные любви.

А потом — тьма.