4. Пластыри
୧୨ ׁ ׅ ┈-- ୨ ♡ ୧ --┈ ׅ ׁ ୧୨
В чувствительности - чистота души.
Солнце плело веревочки из света и опутывало ими деревья. Воздух в этот весенний полдень пах цветами.
Громада Склепа осталась где-то за моей спиной. Я растянулась в траве, раскинула руки и смотрела в небо, как будто хотела его обнять. Щека надулась и болела, но я не хотела снова плакать, поэтому смотрела в бесконечность надо мной, позволяя облакам убаюкивать себя.
Эх, буду ли я когда-нибудь свободной?
Вдруг я услышала слабый шорох. Неподалеку от меня в траве что-то шевелилось. Я встала, убрала с глаз непослушные пряди и осторожно подошла ближе.
Шуршал воробей, который копался в траве острыми коготками. У него были блестящие, как черные шарики, глазки, крылышко странно оттопырилось в сторону, поэтому, наверное, он не смог взлететь, когда меня увидел.
Я опустилась на колени, и из его клювика вырвался резкий тревожный писк. Он испугался.
- Извини, - прошептала я, как будто он мог меня понять. Я не хотела причинить ему зло, наоборот, собиралась помочь ему. Я чувствовала его отчаяние так, словно оно было моим. Я тоже не могла взлететь, тоже мечтала о том, чтобы убежать, и тоже была хрупкой и слабой. Мы похожи: маленькие и беззащитные перед лицом огромного мира.
Я протянула ладошку, чувствуя необходимость сделать что-нибудь, чтобы выручить его из беды. Я была всего лишь маленькой девочкой, но хотела вернуть ему свободу, как будто этим поступком могла в какой-то степени вернуть свободу самой себе.
- Не бойся, - продолжала я разговаривать с воробушком, надеясь его успокоить. По детской наивности я думала, что он и правда может понять мои слова. Что же сделать? Могу ли я помочь ему? Пока он в страхе отскакивал от меня, в моей памяти всплыли воспоминания.
«Нежно, Марлеша, - шептал мамин голос, - помни, они очень хрупкие». Мне вспомнились мамины добрые глаза.
Я осторожно взяла воробья в ладошки, стараясь не сжимать его слишком сильно. И не отпустила его даже тогда, когда он клюнул меня в палец и когда его коготки царапали подушечки пальцев.
Я прижала его к груди и пообещала, что по крайней мере, один из нас получит свободу.
Я вернулась в Склеп и попросила помощи у Аделины, девочки постарше меня. Мы решили, что воспитательница ни в коем случае не должна узнать про птичку. Эта тетенька была очень злой, я боялась ее больше всего на свете, поэтому спрятала воробушка в укромном месте.
Аделина помогла наложить ему на крылышко шину из палочки от мороженого, которую мы отыскали в мусорной корзине. И потом все дни я кормила его крошками от обедов.
Он больно клевал меня в пальцы, но я не сдавалась.
- Я вылечу тебя, вот увидишь, - обещала я ему, пока он топорщил перья на грудке. - Не волнуйся.
Я наблюдала за ним часами, сидя в сторонке, чтобы не напугать.
- Ты полетишь, - шептала я тихо. - Однажды ты полетишь и станешь свободным. Еще немножко, подожди еще немножко.
Когда я пыталась проверить, как заживает его крылышко, он снова меня клевал. Пальцы были постоянно красные и болели. Я старалась сидеть от него подальше и обращалась с ним очень бережно и нежно. Стелила ему подстилку из травы и листьев и шептала, чтобы он ни о чем не беспокоился.
И воробей выздоровел. В день, когда он вылетел из моих рук, я, грустная замарашка, впервые в жизни почувствовала себя чуточку более живой. Чуточку более свободной, как будто бы ко мне вернулась способность дышать. Я нашла внутри себя краски, которых, думала, во мне нет, - краски надежды.
С разноцветными пластырями на пальцах моя жизнь не казалась больше такой серой.
Подцепив липкий кончик, я аккуратно сняла синий пластырь с указательного пальца, который был все еще немножко припухший и покрасневший. Днем раньше я высвободила осу из паутины. Я делала это очень аккуратно, чтобы не повредить ее хрупкое тельце, но не успела вовремя убрать руку - и она меня ужалила.
«Марлена все время возится со своими букашками, - говорили обо мне дети, когда мы были поменьше. - Сидит с ними почти весь день среди цветов». Они привыкли к моим странностям. Может, потому, что в нашем заведении отклонение от нормы было почти нормой.
Я испытывала симпатию ко всему, что было маленьким и непонятным. Стремление защищать всякое живое существо родилось во мне, когда я была еще ребенком, и с тех пор меня не покидало. Я расцвечивала свой маленький странный мир любимыми цветами и благодаря этому чувствовала себя свободной, живой и легкой.
Мне вспомнилось, как Оливия спросила, что я делала в саду. Если бы она услышала точный ответ, интересно, что бы подумала. Посчитала бы меня странной?
Почувствовав, что кто-то стоит у меня за спиной, я обернулась - и отскочила в сторону.
На меня смотрел Том. Черная прядь падала ему на лоб. Я испуганно вытаращила на него глаза, вспомнив вчерашнее столкновение.
Моя реакция его не смутила, наоборот, - он криво улыбнулся. Он обошел меня и направился на кухню. Я услышала, как с ним поздоровалась Оливия, и поежилась. Всякий раз, когда Каулитц оказывался поблизости, меня бросало в дрожь, но на этот раз понятно, откуда она взялась. Я весь день снова и снова прокручивала в голове то, что случилось вчера. Но чем больше я об этом думала, тем сильнее меня мучили те загадочные слова.
Что значит «Я не удержусь»? От чего он не удержится?
- А, вот и ты, Марлена! - приветствовала меня Оливия, когда я робко вошла в кухню. Я все еще находилась в тревожных мыслях, и вдруг произошел яркий, пунцово-фиалковый взрыв: в центре стола в хрустальной вазе стоял огромный букет цветов. Я смотрела на россыпь нежных бутонов, ошеломленная этим великолепием.
- Какие красивые!
- Тебе нравятся?
Я кивнула в ответ и улыбнулась Оливии.
- Их доставляют нам каждый день из магазина.
- Из магазина?
- Ага, из моего магазина.
На лице Оливии сияла искренняя улыбка, к которой я не могла привыкнуть.
- Ты продаешь цветы? Ты цветочница?
Ну что за глупый вопрос! От смущения я сразу залилась краской, а Оливия кивнула просто и доверчиво.
Я любила цветы так же сильно, как и существ, которые в них живут. Припухшим пальцем я погладила нежный, как бархат, лепесток.
- Магазин довольно далеко отсюда. Он старый и расположен неудобно, но клиентов хватает. Приятно видеть, что людям нравится покупать цветы.
Я спрашивала себя, а не была ли Оливия специально создана для меня? Вдруг в тот день, когда она заметила меня в саду, еще до того как мы посмотрели друг другу в глаза, нас связало что-то невидимое? Хотелось в это верить... Да, сейчас, когда она смотрела на меня сквозь цветочное сияние, мне очень хотелось в это верить.
- Всем привет!
В кухню вошел Ник в потертой синей униформе, из кармана торчали рабочие перчатки, на поясе висели разные инструменты.
- Ты как раз к ужину! - сказала Оливия. - Как прошел день?
Судя по экипировке и секатору, который тоже висел на поясе, Ник, похоже, работал садовником. Как здорово! «Самая великолепная пара на свете!» - вот о чем я думала, когда Оливия положила руки Нику на плечи и произнесла:
- Николас работает в дезинсекции.
Я чуть не вскрикнула.
Мистер Смит поправил кепку, и тут я разглядела эмблему над козырьком - перечеркнутого полосой большого дохлого таракана с согнутыми лапками. Я так и застыла, вытаращив на него глаза и раздув ноздри.
- В дезинсекции? - с ужасом переспросила я.
- Да! - Оливия погладила Ника по плечу. - Вы не представляете, сколько паразитов водится в местных садах. На прошлой неделе наша соседка обнаружила пару мышей у себя в подвале. Ник остановил вторжение грызунов.
Теперь секатор перестал мне нравиться. Я смотрела на таракана так, будто съела что-то тошнотворное. Только заметив на себе вопросительные взгляды обоих, я не без труда расслабила сжатые губы. Вновь захотелось спрятать руки.
Из-за вазы с цветами на меня внимательно смотрел Том.
Через несколько минут мы уже сидели за столом. Мне было неприятно слушать рассказы Нормана о работе, я пыталась скрыть напряжение, но рядом сидел Каулитц, что совсем не помогало расслабиться. Даже сидя на стуле, он умудрялся возвышаться надо мной, к тому же я не привыкла находиться к нему так близко.
- Раз уж мы знакомимся поближе, почему бы вам не рассказать нам что-нибудь о себе? - улыбнулась Оливия. - Вы давно друг друга знаете? Воспитательница ничего об этом нам не сказала. Вы дружили в приюте?
Сухарик упал с моей ложки в суп. Даже Том рядом застыл. Это самый ужасный вопрос на свете!
Том посмотрела мне в глаза, и при мысли о том, что она могла в них прочитать, у меня свело живот. Как бы она отреагировала, если б узнала, каких усилий мне стоит сидеть рядом с ним? Что бы она подумала, если б поняла, что у нас с Томом натянутые отношения, далеко не родственные, а, попросту говоря, враждебные? Кто знает, может, Оливия решит, что семья в такой атмосфере жить не может, и передумает.
Я запаниковала и, прежде чем Каулитц успел что-то сказать, ляпнула страшную глупость:
- Конечно! - От лжи язык стал липким и непослушным. - Мы с Томом всегда ладили. На самом деле мы с ним как брат и сестра.
- Серьезно? - удивленно спросила Оливия.
Я нервно сглотнула, чувствуя, что стала жертвой собственного вранья. Оставалось подождать пару секунд, когда Каулитц наконец громко обзовет меня подлой врушкой.
Только повернувшись к нему и увидев его напряженные губы, я окончательно поняла свою ошибку.
Я опять назвала его братом. Но если бы существовал способ изменить ситуацию, обернуть ее против него, тогда я, конечно, произнесла бы совсем другие слова.
Каулитц спокойно посмотрел на Смитов и со своей привычной улыбочкой выдал:
- О, еще бы! Мы с Марленой крепко связаны. Я бы даже сказал, мы очень близки.
- Но это же замечательно! - воскликнула Оливия. - Прекрасная новость! Значит, вы рады, что вместе оказались у нас. Ник, ну разве не здорово, что дети дружат?
Смиты обменялись довольными комментариями.
Мне на колени упала салфетка, и только через пару секунд я поняла, что моя салфетка по-прежнему лежит на столе. Том протянул руку, но вместо того чтобы забрать свою салфетку, с силой сжал мое колено, и его прикосновение подействовало на меня как электрошок.
Чуть не опрокинув стул, я выскочила из-за стола под удивленными взглядами Николаса и Оливии. Сердце колотилось так, что было трудно дышать.
- Мне... мне надо в туалет.
И, опустив голову, я чуть ли не выбежала из кухни.
В темном коридоре я уткнулась лбом в стену. Нужно унять сердцебиение, но я не умею быстро справляться с эмоциями. Я по-прежнему чувствовала его пальцы на своем колене, они как будто выжгли на мне клеймо.
- Ай-ай, нехорошо так убегать, - послышался голос за спиной, - ты заставляешь волноваться наших будущих родителей.
В полумраке я увидела в углу Каулитца. Его ядовитое очарование вредоносно! Он настоящий вредитель.
- Для тебя это игра? - с дрожью в голосе спросила я. - Всего лишь игра?
- Ты сама это сделала, бабочка, - ответил Том, наклонив голову набок. - Вот, значит, каким образом ты решила завоевать их сердца? Враньем?
- Отстань от меня! - Я попятилась, чтобы хоть на несколько шагов оказаться от него подальше. Его черные глаза зияли двумя безднами и пробуждали во мне эмоции, названия для которых у меня не было. Каулитц меня пугал.
Наклонив голову, он внимательно наблюдал за моей реакцией.
- И вот, значит, какие у нас отношения... - чуть ли не прошипел он.
- Оставь меня в покое, - выпалила я, собрав всю злость, на какую только была способна, хотя сейчас я чувствовала себя особенно уязвимой, меня била дрожь. По его лицу пробежала тень.
- Если бы Оливия с Ником узнали, как сильно ты презираешь меня, если бы они увидели, как ты постоянно от меня убегаешь, если бы они поняли, что не все так прекрасно, как им кажется, то они могли бы дать задний ход, ведь так?
Поразительно, но Каулитц как будто прочитал мои мысли. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной перед ним. Он хорошо меня знал, читал мою простую душу как открытую книгу, пользуясь моей искренностью, которой в нем самом никогда не было.
Я просто не хотела упустить свой шанс обрести семью, но если бы Смиты узнали правду и поняли, что наша жизнь под одной крышей невозможна, они могли бы отослать нас обратно. Или только одного из нас. И меня мучил вопрос: кого бы они предпочли?
Я старалась не думать об этом, но не могла не заметить, как Оливия с Ником смотрят на Тома; я не могла не заметить красивый, тщательно отполированный рояль в гостиной.
Я не могла не помнить, что именно его все всегда хотели забрать из приюта.
Я прижалась к стене.«Не приближайся!» - хотела я прокричать Тому, но сомнение смяло меня, а сердце снова сильно забилось.
Я буду умницей, стучало в висках, буду умницей, буду умницей...Я не хотела возвращаться в Склеп, слышать эхо криков в коридорах и снова чувствовать себя в ловушке. Мне нужны были эти улыбки, взгляды, которые впервые в жизни остановились на мне. Я не могла вернуться назад, не могла, нет-нет-нет...
- Однажды все поймут, кто ты есть на самом деле, - прошептала я тихо.
- Да ну! - с насмешкой сказал Том. - И кто же я?
Я сжала пальцы в кулак, подняла на него осуждающий взгляд и с упреком, переполнявшим мое сердце, произнесла:
- Ты - Творец Слез.
В полумраке коридора повисло долгое молчание. Потом Каулитц откинул голову и... расхохотался.
От смеха у него затряслись плечи, и я поняла, что он знает, о ком я говорю.
Он смеялся надо мной, Творец Слез, скаля блестящие зубы. И его смех преследовал меня, пока я уходила от него по коридору и когда закрылась у себя в комнате, отгородившись от него кирпичными стенами.
И на меня потоком полились воспоминания.
- Аделина, ты плакала?
Маленькая белокурая головка выделялась на фоне стены с облупившейся штукатуркой. Она свернулась калачиком, маленькая и скрюченная, как всегда, когда ей было грустно.
- Нет, - ответила она, но глаза у нее были припухшие.
- Не ври, а то тебя заберет Творец Слез.
Она обняла руками коленки.
- Нам про него рассказывают, только чтобы напугать.
- А ты в него не веришь? - прошептала я. Все в Склепе в него верили. Аделина посмотрела на меня тревожными глазами, и я поняла, что она не исключение. Я младше ее на два года и относилась к ней как к старшей сестре, но некоторые вещи никогда не перестают нас пугать.
- Сегодня в школе я сказала про него одному мальчику, - призналась Аделина, - он не из Склепа. Он соврал, и я ему сказала: «Нельзя лгать Творцу Слез». А он меня не понял, потому что никогда не слышал эту сказку, но знает похожую - про Черного Человека.
Я смотрела на нее непонимающе. Мы обе жили в Склепе с раннего детства и никогда о таком персонаже не слышали.
- И я его спросила, а что делает Черный Человек? Тоже заставляет людей плакать и расстраиваться? А мальчик сказал: «Нет! Он всех пугает и утаскивает с собой. И тебя он тоже утащит. Он ужасно страшный».
Я спросила себя, чего я по-настоящему боюсь. И мне вспомнился темный подвал. Я спросила себя, что меня по-настоящему ужасало. И мне вспомнилась Она.
Тогда я поняла, что Она и есть Черный Человек. Для меня, для Аделины и для всех нас. Но если о нем рассказал мальчик не из Склепа, это значило, что таких чудовищ много.
- Черный Человек на свете не один, их много, - сказала я, - а Творец Слез - только один.
Я всегда верила в сказки.
Всегда мечтала жить в какой-нибудь из них.
И моя мечта сбылась.
Я гуляла среди страниц, шагала по бумажным тропинкам.
Но чернила растеклись.
Я попала не в ту сказку.