Исход.
Музыка в квартире Толстого билась в висках однообразным техно-битом, сливаясь с гомоном голосов и хрустом пластиковых стаканчиков. Воздух был густым и сладким от пара сигарет, дешевого парфюма и алкогольных паров. Оазис забвения в их серой, давящей реальности.
Марьяна стояла у подоконника в кухне, прижимая к груди стакан с чем-то кисло-сладким и крепким. Киса был ее тенью — он расположился на подоконнике рядом, его нога в грубом ботинке покачивалась в такт музыке, а рука лежала у нее на талии, пальцы время от времени впивались в ткань ее платья, словно проверяя, на месте ли она. Они помирились по дороге. Его прикосновение сейчас было не столько лаской, сколько меткой. Моя. Снова моя.
В углу Мел, раскрасневшийся, что-то горячо доказывал Анжеле. Та слушала его с высокомерной улыбкой, поправляя прядь идеальных волос, но в глазах у нее читалось любопытство. Хэнк, пристроившись на табуретке, наблюдал за всем происходящим с своим обычным философским спокойствием, медленно потягивая пиво. Казалось, на время тяжелое дыхание «Черной Весны» затихло, уступив место простому, пьяному веселью.
— На танцпол, что ли, пойдем? — крикнул Киса ей на ухо, перекрывая грохот басов.
— Ты? Танцевать? — Марьяна криво улыбнулась.
— А что? Не веришь? — он скалился, и в его глазах плясали чертики. Он был уже изрядно пьян. Они все были пьяны.
— Верю, что упадешь и меня за собой потянешь.
— Ни хуя, — он спрыгнул с подоконника, дернув ее за собой. — Пойдем, кошечка, покажу класс.
Они влились в толпу, и Киса, вопреки ожиданиям, действительно двигался — небрежно, с какой-то хулиганской грацией, притягивая ее к себе так, что между ними не оставалось и сантиметра. Его руки скользили по ее спине, бедрам, сжимали ее за талию. Дыхание с запахом виски и табака обжигало шею. Мир сузился до ритма, до его тела, до его рук. Она закрыла глаза, позволив головокружению и алкоголю унести ее.
— Блядь, какая же ты... — его губы прикоснулись к ее уху, а зубы слегка сжали мочку. По спине пробежала судорога. — Сводишь меня с ума, сучка. По-хорошему.
Она не ответила, только впилась пальцами в его волосы, притягивая его лицо ближе. Их поцелуй был не нежным, а голодным, с примесью алкоголя и чего-то запретного, что пульсировало в воздухе между ними с самого примирения.
— Кис, — выдохнула она, отрываясь, когда его рука под ее платьем нашла чувствительную кожу на внутренней стороне бедра. — Все видят...
— Пусть смотрят, — хрипло прошептал он, прижимая ее к себе так, что она почувствовала его жесткое возбуждение. — Все равно знают, чья ты.
Его слова должны были вызывать протест, но в пьяном угаре и накале страсти они работали как допинг. Она чувствовала на себе взгляды — завистливые, осуждающие, восхищенные. И ему было на них плевать. Как и ей в эту секунду.
Его рука, как клешня, сомкнулась на ее запястье, и он потащил ее, расталкивая танцующих, к узкому коридору, где находилась заветная дверь в туалет. Он втолкнул ее внутрь, и в следующее мгновение прижал к стене, снова поглощая ее губы своим поцелуем.
Пространство было крошечным, пахло хлоркой и чужими духами. Одна лампочка под потолком мигала, отбрасывая мерцающие тени на их лица.
— Джинсы... сними, — скомандовала она, срывая с него куртку.
— Командуешь? — он усмехнулся, но послушно расстегнул ширинку.
— Ты же любишь, когда я командую.
Она присела перед ним на корточки, ее пальцы дрожали, освобождая его от одежды. Он был огромным, напряженным, пульсирующим. Она не стала медлить, взяв его в рот, чувствуя, как все его тело вздрагивает. Его рука впилась в ее волосы, не грубо, но властно, направляя ритм.
— Блядь... Марьяна... — его голос сорвался на стон. — Да... вот так... Глубже.
Она послушалась, чувствуя, как его ноги подкашиваются. Она знала его тело, знала, что сводит его с ума. Ее зубы слегка задели нежную кожу, и он резко дернулся.
— Сучка... — прохрипел он. — Кусаешься...
В этот момент в дверь резко постучали.
— Эй, там кто есть? Не задерживайтесь! — прокричал чей-то пьяный голос.
Киса на мгновение замер. Его глаза, затуманенные страстью, встретились с ее широко раскрытыми. Потом на его лице расплылась хитрая, наглая ухмылка. Он не отстранился. Наоборот, он потянул ее за волосы, заставляя подняться, и развернул лицом к стене.
— Руки на стены, — приказал он ей на ухо, и она послушно уперлась ладонями в прохладную поверхность. В ту же секунду он вошел в нее сзади, одним резким, безжалостным движением, от которого у нее перехватило дыхание и вырвался сдавленный стон.
— Тише, — прошептал он, прижимаясь к ее спине всем телом, его руки обхватили ее под грудью.
Снова стук в дверь, настойчивее.
— Серьезно, чувак, побыстрее там!
Киса, не прекращая двигаться, дотянулся одной рукой до двери и с силой надавил на нее, заблокировав возможную попытку войти. Дверь затрещала. Другая его рука прижимала Марьяну к себе, пальцы впились в ее бедро.
— Щас... блядь... свободно будет! — крикнул он через плечо, и его голос прозвучал хрипло и прерывисто, выдавая его состояние.
Он продолжал двигаться, и каждый его толчок отбрасывал ее. Она кусала губу, чтобы не кричать, ее ногти царапали краску. Мир состоял из этого тесного пространства, из его тяжелого дыхания у нее за спиной, из боли и невероятного, нарастающего удовольствия, из риска быть пойманными. Это было извращенно, грязно и невыносимо возбуждающе.
Его ритм стал хаотичным, яростным. Он приглушил ее крик своим ртом, зажав его ладонью, когда волна оргазма накрыла ее с головой. Через секунду он с тихим, гортанным стоном закончил в нее, его тело на мгновение обмякло, придавив ее к стене.
Они стояли так, тяжело дыша, в звонкой тишине, нарушаемой только биением их сердец. За дверью, похоже, уже никто не ждал.
Киса медленно отстранился. Его руки дрожали, когда он натягивал джинсы. Марьяна, все еще опираясь на дверь, пыталась отдышаться, поправляя скомканное платье. Лицо горело.
Она обернулась и слабо ударила его по плечу.
— Никогда так не делай. Не заводи в таких местах.
— Ага, — он потянулся и грубо провел большим пальцем по ее разбитой губе. — И еще заведу. Пошли отсюда, тут духота.
Он открыл дверь, и они вышли в коридор, стараясь выглядеть непринужденно. Киса поправил кофту, Марьяна провела рукой по волосам. Из гостиной на них пахнуло шумом и музыкой.
К ним сразу же подкатил Толстый, хозяин вечеринки, с лицом, раскрасневшимся от выпивки и искреннего недоумения.
Киса медленно повернулся к нему. Его глаза блестели. Он перевел взгляд на Марьяну, которая стояла, опустив глаза, пытаясь скрыть улыбку, и снова на Толстого. На его губах расползлась та самая, хитрая и порочная ухмылка.
— Э! брат, иди к нам — сказал Киса, голос его был хриплым и насмешливым.
— Че нашел кого? Ну там сюсю мусю?
— Нет, я их боюсь.
— Да не боись, девчонки не кусаются, а если кусаются, то очень приятно. — Киса ухмыльнулся и резко посмотрел на Марьяну.
Толстый заржал, приняв это за гениальную шутку. Марьяна покраснела еще сильнее, но не смогла сдержать смешка. Киса же, довольный собой, обнял ее за плечи и потащил обратно в гул гостиной. Они пробились через толпу в зале и вышли на задымленный балкон, где у самого парапета, прислонившись к стене, стояли Мел и Хэнк. Мел жестикулировал, что-то рассказывая, а Хэнк, как обычно, слушал, молча потягивая пиво из бутылки.
— Ну что, прочитали друг другу лекцию о смысле жизни? — прокричал Киса, подходя к ним. Музыка сюда доносилась приглушенно, но все равно приходилось повышать голос.
Мел обернулся, и на его лице расплылась пьяная, добрая улыбка.
— Кис! А мы тут как раз про тебя! Говорю Хэнку, что твое следующее художество будет на заборе у мэрии. Перформанс, блять!
Хэнк фыркнул, но в глазах мелькнула искорка.
— Сомневаюсь. Его последний перформанс чуть не закончился в вытрезвителе. Хотя кто его знает.
Киса отпустил Марьяну, та прислонилась к перилам рядом с Хэнком, все еще пытаясь отдышаться после туалетной эпопеи. Ее щеки горели, губы были припухшими. Хэнк бросил на нее короткий, понимающий взгляд и тут же отвел глаза, сделав вид, что смотрит на городские огни.
— Мне бы твои проблемы, — Киса выхватил у Мела из рук почти полную бутылку дешевого вина. Тот попытался возмутиться, но Киса уже отпил горло, сделав несколько длинных глотков. Вино текло по его подбородку, капая на уже испачканную кофту.
— Эй, осторожнее! Это же... это же «Каберне»! — попытался пошутить Мел.
— На вкус как блядское варенье с кислинкой, — проворчал Киса, отдавая бутылку обратно, но Мел не взял.
— Допивай, аполлон. Твое лицо лучшая рецензия.
Киса усмехнулся и снова приложился к бутылке. Вдруг Мел, хихикая, поднял свою руку с полным стаканом и опрокинул кисе прямо в рот. Вино хлынуло водопадом, заливая ему лицо, шею, затекая за воротник.
— Блядь! — фыркнул Киса, отплевываясь, но смеясь.
— Это искусство! — заявил Мел, размахивая пустым стаканом. — Абстрактное... вино-перформанс! Называется «Портрет говнюка в юности»!
Хэнк не выдержал и рассмеялся, редкий, искренний смех. Марьяна тоже засмеялась, прикрывая рот ладонью. Вид Кисы, мокрого, злого, но не по-настоящему, а по-пьяному, был до смешного нелепым.
— Ах ты, сука поэтическая! — Киса тряхнул головой, как мокрый пес, брызгая во все стороны, и бросился на Мела, схватив его в охапку. Тот взвизгнул, пытаясь вырваться, но Киса был сильнее. Он выхватил у Хэнка из рук его недопитую бутылку пива.
— Держи его! — скомандовал Киса Марьяне, и та, смеясь, схватила Мела за руку, не давая ему увернуться.
— Нет! Киса, нет! Я же в белом свитере! — вопил Мел, брыкаясь.
— Ничего, добавим ему... э-э-э... художественной небрежности! — Киса с нарочитой торжественностью начал выливать Хэнку пиво на голову. Пена стекала за уши, на плечи.
Хэнк отскочил с комичным ужасом на лице.
— Я просто наблюдатель! Я вне игры!
— В нашей игре все внутри, браток! — хохотал Киса, закончив опустошать бутылку и отшвырнув ее в угол.
Мел, наконец вырвавшись, отряхивался, смотря на свои забрызганные пивом и вином джинсы с трагическим видом.
— Ну на кого я теперь похож?
— Похож на счастливого мудака, — поправил его Киса, тяжело дыша и обнимая за плечи Марьяну. Она прижималась к его мокрой кофте, и ее смех постепенно стихал, переходя в тихую, довольную улыбку. В его глазах, несмотря на алкоголь и буйство, светилось что-то спокойное, почти мирное. Это редкое, хрупкое ощущение братства, этой пьяной, дурацкой, но настоящей связи, на время затмило все их проблемы. Даже Хэнк, отряхиваясь, улыбался, наблюдая за ними.
И в этот момент, под аккомпанемент далекой музыки и пьяных криков, они были просто пацанами и девчонкой, зализывающими раны самым простым и доступным им способом. И это было чертовски приятно. Ночь была еще молода, а в их личном аду только что наступила небольшая, пьяная и очень сладкая передышка.