Соль на рану.
Марьяна стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя себя гранатой, чью чеку выдернули. Она была не ранена, но разорвана изнутри. Взгляд Хэнка, полный холодной ярости, и алую струйку крови из его носа она теперь будет видеть под веками.
Киса первым нарушил ледяной ступор. Он рванулся к двери — глухим рыком Киса ударил кулаком по металлической створке, отчего та оглушительно звякнула.
— Сука! Гнида! Я тебе всю твою хуёвую морду разнесу!
— Хватит ломать дверь! — рявкнул Гена. Его голос, низкий и властный, прорезал истерику Кисы как нож. Он не повышал голос, но в его интонации была сталь, заставляющая замолчать. — Ты уже достаточно навредил. Сядь.
— Он меня... он... — Киса тяжело дышал, прижимая ладонь к повязке на плече. Боль и унижение стали делали его голос хриплым.
— Он сказал тебе правду, — Гена оставался на своём месте, его пальцы медленно и методично собирали разобранный пистолет. Каждое его движение было выверенным, спокойным. — А ты, как последняя сучка, полез драться. Со своим. Из-за чего? Из-за того, что тебе указали на твоё же хуёвое поведение.
Мел, бледный, с глазами, полными от шока, смотрел на Гену, то на дверь.
— Гена... Может, догоним его? Поговорим?
— Нет. Хэнк сейчас не в том состоянии, чтобы говорить. А он, — Гена кивнул на Кису, — в том, чтобы только ломать. Все молчат и ждут, пока остынут.
Киса, словно подкошенный, сполз по двери на пол. Он запрокинул голову назад и закрыл глаза. Вся его бравада куда-то испарилась, оставив лишь изможденное, бледное лицо и сжатые в бессильных кулаки руки.
Гена перевел взгляд на Марьяну. Его глаза были сканерами, снимающими показания.
— Ты. Иди сюда.
Она медленно подошла.
— Твои действия вчера были непрошенными. Глупыми. Но, как ни странно, эффективными. — Он говорил ровно, без одобрения или порицания, просто констатируя факты, как полевой командир на допросе. — Но теперь ты видишь цену этой эффективности. Один мой боец ранен. Второй — в отлучке. Третий — в истерике. Ты внесла диссонанс. Диссонанс в моей команде это хуже, чем пуля в живот. Поняла?
Марьяна кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Молчи и смотри. Учись. Вот твой первый урок: любое действие здесь,
это ход. Даже бездействие. Твой вчерашний ход принес нам временное тактическое преимущество и стратегический урон. Я ещё считаю, был ли он оправдан.
— Боже... Что мы натворили... — Сказал Мел.
— Мы? — Гена вставил на место последнюю деталь и с щелчком дёрнул затвор. — Ничего. Это он натворил. И она. — Он посмотрел на Кису, потом на Марьяну. — Вы вдвоём. Запомните этот момент. Запомните, во что превращается наше братство, когда в него влезают чужие сентименты.
Киса с силой ткнулся затылком в дверь.
— Пошли вы все нахуй...
— Поздно, — холодно парировал Гена. — Мы уже здесь. И теперь будем разгребать последствия твоего выебона.
Мел, чувствуя неловкость, первым нарушил молчание.
— Ладно, сидим, как на поминках. Давайте о чём-нибудь... не о дуэлях. Марьяш, а ты кем вообще мечтала стать? До того, как мы тебя в своё болото втянули.
Марьяна чуть улыбнулась.
— Архитектором. Люблю чертить. Чёткие линии, просчитанные нагрузки... В этом есть своя гармония.
— Гармония, — фыркнул Киса, не отрываясь от телефона. — Тебе бы мосты проектировать через нашу доблестную речку. Чтобы все бомжи с них прыгали в гармонии с природой.
— Кис, блядь, заткнись, — беззлобно, но твёрдо сказал Гена, покручивая в руках неразобранную зажигалку. — Тебе чё мало вмазали? Рот свой заклеить скотчем?
Киса язвительно усмехнулся, но смолк.
— Архитектор — это круто, — поддержал Гена. — А родители? Они в теме? Или в шоке, что дочь по подвалам шляется?
Вопрос повис в воздухе. Марьяна помолчала, глядя на свои руки.
— Мама... она не в теме. У неё свои проблемы. А папы... нет.
— Куда делся? — спросил Гена с присущей ему прямотой. Его взгляд был не допросом, а просто констатацией факта — он собирал данные.
— Погиб. На войне. Когда мне было одиннадцать.
В подвале стало тихо. Слышно было, как за стеной капает вода. Даже Киса перестал листать ленту.
— Блядь, — тихо выдохнул Гена. — Прости.
— Не за что, — Марьяна пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он был военным медиком. Попал под обстрел, когда вывозил раненых. Не успел сам... — она замолчала, сглатывая ком в горле.
— Жёстко, — констатировал Гена. Его лицо не выражало жалости, но в глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — И с матерью что? Не вывезла?
Марьяна закрыла глаза на секунду. Перед ней всплыли образы: запах перегара, пустые бутылки, и мама, которая не встаёт с кровати, которая то кричит, то плачет беззвучно.
— Она его очень любила. И не смогла... принять. Сначала были слезы. Потом тишина. Потом... бутылка. Она пыталась заглушить боль... Но сейчас всё хорошо, она начинает отходить, поэтому я немного шарю в медицине.
Именно тогда Марьяна это увидела. На ткани его футболки, чуть ниже самодельной повязки, проступило тёмное, алое пятно. Оно медленно, неумолимо расползалось, как чернильная клякса на промокашке.
Без единого слова она взяла свою чёрную сумку с красным крестом которую она сама же купила раз теперь она «своя» и сделала шаг в его сторону.
— Не подходи ко мне, — прошипел Киса, не открывая глаз.
Она проигнорировала его. Опустилась на корточки перед ним, блокируя его своим телом от остальных. В сумке её руки нашли знакомое: бинт, антисептик, кровоостанавливающую пудру, которую когда-то привез её отец.
— Дай плечо, — сказала она тихо, но не прося, а констатируя.
— Я тебе сказал...
— Киса, — Гена не повысил голос, но это прозвучало как приказ. — Дай ей плечо. Или истеки кровью тут нахуй, как последнее животное. Мне похуй.
Киса замер, его челюсть напряглась. Он ненавидел её в этот момент. Ненавидел Гену. Ненавидел весь мир. Но больше всего он ненавидел собственную слабость. С резким, капитулирующим выдохом он ослабил хватку на плече.
Марьяна принялась за работу. Её пальцы, холодные и уверенные, размотали старую, пропитанную кровью повязку. Рана, действительно сочилась. Она не моргнув глазом обработала её, присыпала пудрой. Киса дёрнулся от жжения, сдавленно выругался, но не отстранился.
И вот тогда он посмотрел на неё. Поднял голову и впервые за всё время действительно увидел. Увидел не назойливую девчонку, не «слабое звено», не причину своего позора. Он увидел сосредоточенность. Абсолютную, почти отстранённую. В её глазах не было ни страха, ни брезгливости, ни жалости, которые он так презирал. Была только работа. Чёткая, выверенная, как у часовщика. Она смотрела на его рану не как на часть его тела, а как на проблему, которую нужно решить. И в этой безжалостной концентрации было что-то... гипнотическое.
Он не сводил с неё глаз, пока она накладывала новую, стерильную повязку. Его дыхание выровнялось, уступая место незнакомому, тяжёлому чувству. Это был не гнев. Это было изумление.
Марьяна почувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, изучающий. Она подняла глаза и встретилась с ним. Глаза Кисы, обычно полные насмешки или злобы, теперь были просто вопрошающими. В них читалось недоумение. Кто она, эта девчонка, которая не боится его крови, его ярости, которая молча делает своё дело под аккомпанемент его ненависти?
Она не отвела взгляда. Не улыбнулась. Закончив закреплять бинт, она просто кивнула, давая понять: готово.
— Не дёргайся, — тихо сказала она, отодвигаясь. — Иначе опять разойдётся.
Киса ничего не ответил. Он просто смотрел ей в спину, когда она убирала окровавленные бинты в пакет. Его рука непроизвольно потянулась к аккуратной, тугой повязке. Боль притупилась.