Глава 65
Элиза постепенно успокаивалась. Её дыхание выравнивалось, дрожь в плечах стихала. Голова тяжело лежала у него на плече, а он медленно, ритмично гладил её по спине, чувствуя, как напряжение понемногу покидает её тело.
В тишине, нарушаемой только их дыханием, она тихо спросила, не поднимая головы:
— Дамиан... а почему ты просто не ушёл? Не оставил меня одну? Я же была... неадекватна.
Он на секунду замер, затем его рука продолжила своё движение.
— Ну куда я тебя теперь дену? — произнёс он с лёгкой, нарочитой небрежностью, но в голосе сквозила серьёзность. — Как никак, жена. Бросить тебя в таком состоянии — не по-мужски.
Элиза тихо хихикнула в его футболку, слабый, но искренний звук.
— Ну ладно, муж. Так и быть, поверю.
— Ну вот, видишь, — он улыбнулся, и его грудь под её щекой слегка вздрогнула. — Ангел уже смеётся. Уже лучше.
Она приподняла голову, чтобы посмотреть на него. Её взгляд, ещё влажный, но уже более ясный, скользнул по его лицу, а затем опустился ниже. Почти неосознанно, её рука высвободилась из его ладони и легла на его живот, сквозь тонкую ткань майки ощущая рельеф мышц, твёрдые кубики пресса. Она медленно провела ладонью по ним.
Дамиан вздрогнул от неожиданного прикосновения.
— Лиз... это на тебя так успокоительное влияет? — спросил он, голос стал чуть ниже, настороженным.
— Нет, — прошептала она, поднимая на него глаза. В её взгляде не было и тени лекарственной заторможенности — только чистая, сконцентрированная интенсивность. — На меня так твоё тело влияет. Такое... сексуальное.
Он замер, изучая её лицо. Щёки её порозовели, губы слегка приоткрылись. Паника окончательно уступила место чему-то другому, более primal, более настоящему.
— Вот значит как? — его собственный голос стал хриплым.
— Ага, — просто сказала она, не отводя руку. Потом она поднялась выше, оперлась на локоть, чтобы быть с ним на одном уровне. Её лицо было совсем близко. — Поцелуй меня. Я хочу поцеловать тебя.
Это не было просьбой. Это было заявлением. Тихим, но не допускающим возражений.
Дамиан на мгновение задержал дыхание. Он видел в её глазах не истерику, не расчёт, а простое, оголённое желание. Желание подтвердить жизнь, тепло, связь — всё то, что только что висело на волоске. Он не стал спрашивать, уверена ли она. Не стал напоминать о горошинке. Он просто медленно наклонился, давая ей время отстраниться, если она передумает.
Но она не отстранилась. Она сама закрыла оставшееся расстояние.
Их губы встретились. Сначала осторожно, почти нежно, как бы проверяя почву. Потом, когда она ответила ему с такой же жаждой, поцелуй углубился. Это был не поцелуй страсти из прошлой недели, не механический акт для достижения цели. Это был поцелуй облегчения, признания, странной, новой близости, рождённой в предрассветной панике ванной комнаты. В нём был вкус слёз, прохладной воды и чего-то безоговорочно настоящего.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Элиза прошептала, её губы касались его:
— Мы справимся?
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Справимся, — сказал он твёрдо. И в этот момент, с её губами, ещё влажными от его поцелуя, и с её рукой, всё ещё лежащей на его животе, он поверил в это сам.
Дамиан улыбнулся, уголки его глаз смягчились. Он всё ещё держал её близко, их лбы соприкасались.
— Кажется, начинаю у тебя влюбляться, Элиза, — прошептал он, и в его голосе не было привычной насмешливости или бравады. Была лишь тихая, изумлённая откровенность, как будто он сам только что осознал этот факт и не мог его больше скрывать.
Элиза отодвинулась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. В её глазах, ещё влажных от слёз, не было ни тени сомнения или игры. Только чистая, спокойная ясность.
— А я уже люблю тебя, Дамиан, — сказала она просто, без пафоса, как будто констатировала самый очевидный в мире факт. — С того самого утра, когда ты принёс мне кофе и сказал, что я похожа на разъярённую, но очаровательную кошку. Или, может, ещё раньше. Я просто боялась себе в этом признаться.
Он замер, словно её слова были физическим ударом — не болезненным, а сбивающим с ног. Воздух, казалось, на мгновение перестал поступать в лёгкие. Он привык к её колкостям, к её деловой хватке, к её сдержанности. Привык к тому, что их брак — это сделка, пусть и приятная. Эти три слова, сказанные так тихо и так уверенно, разрушили все эти представления в одно мгновение.
— Лиз... — его голос сорвался. Он не нашёл других слов. Вместо этого он снова притянул её к себе, крепко, почти отчаянно, пряча лицо в изгибе её шеи. Его дыхание было горячим на её коже. — Ты не играешь со мной? Сейчас? После всего этого?
— Нет, — она обвила его шею руками, её пальцы вплелись в его короткие волосы. — Я никогда не играла. Я просто... хорошо пряталась. А сейчас, кажется, прятаться стало бессмысленно.
Он откинулся назад, держа её за плечи, и внимательно, пристально посмотрел на неё, как будто видел впервые. Искал ложь, игру, но находил только ту самую хрупкую, оголённую правду, которая светилась в её глазах.
— Чёрт возьми, — выдохнул он наконец, и на его губах появилась широкая, почти неловкая, по-юношески растерянная улыбка. — Мы с тобой... Мы оба идиоты. Строили планы, договаривались о графиках, а сами...
— А сами влюбились по уши, — закончила она за него, и её собственная улыбка стала теплее, светлее. В ней не осталось и тени прежней паники, только облегчение и какая-то новая, тихая уверенность.
— Да, — согласился он, кивая. Он снова притянул её, но на этот раз поцелуй был другим — нежным, благодарным, полным обещания. Когда они разъединились, он прошептал ей прямо в губы: — Значит, так. Я начинаю в тебя влюбляться. Ты уже меня любишь. А у нас там... — он осторожно положил ладонь ей на живот поверх футболки, — ...горошинка. Полный бардак, короче.
— Идеальный бардак, — поправила она, прижимаясь к его руке.
— Самый что ни на есть, — улыбнулся он. И впервые за эту долгую, безумную ночь, в его улыбке не было ни напряжения, ни страха. Было только принятие. И начало чего-то нового, огромного и пугающего, но уже не одинокого. Они были в этом вместе. Со всеми своими чувствами, признанными наконец вслух, и с их крошечной, безмолвной горошинкой, которая, сама того не зная, заставила всё это вырваться наружу.
На часах было девять утра. В доме стояла непривычная для выходного дня тишина, нарушаемая лишь редким щебетом птиц за окном.
В этот момент снизу, из открытого окна, донёсся настойчивый, радостный крик их соседки Марьи, которая явно стояла во дворе:
— Ребята! У меня пироги с вишней только из печи! Кто последний — тот... сами знаете кто!
Абсурдность этого крика, ворвавшегося в их напряжённый, серьёзный разговор, была настолько нелепой, что Элиза сначала просто ахнула, а потом рассмеялась. Смех прозвучал нервно, но искренне.
Дамиан тоже усмехнулся, качая головой.
— Марья и её пироги. У неё тайминг, как у комедийного режиссёра.
Он посмотрел на Элизу, на её улыбку, и в его глазах что-то дрогнуло. Он притянул её к себе, уже не так порывисто, а более бережно, и крепко обнял, прижав голову к своему плечу. Она чувствовала запах его кожи, смешанный с запахом свежего пота и хлопка.
— Всё будет хорошо, ангел, — прошептал он ей в волосы. — Сходим к врачу. И... разберёмся со всем. Шаг за шагом.
И в ярком свете девяти утра, под аккомпанемент щебета птиц и обещаний вишнёвых пирогов, их мир, только что треснувший по швам, начал медленно, неуверенно, но собираться в новую, пока ещё непонятную, но уже общую картину.
Они спустились вниз, на кухню. Солнечный свет лился через большое окно, освещая стол, за которым, уткнувшись носом в тарелку с овсянкой, сидела сонная Мэг. Она медленно жевала, уставившись в одну точку.
Дамиан, проходя мимо, наклонился и поцеловал её в макушку.
— Доброе утро, солнышко.
— М-м... доброе, — пробормотала она, даже не поднимая головы.
Дамиан и Элиза сели за стол. Между ними висело невысказанное, но уже не такое тяжёлое. Элиза перевела взгляд с Дамиана на Мэг, потом на Марью, которая, напевая что-то под нос, мыла посуду у раковины. Пора было начинать жить в этой новой реальности.
— Эм... — тихо начала Элиза, играя ложкой в своей тарелке. Все взгляды, кроме сонного взгляда Мэг, обратились к ней. — Кажется... у нас будет пополнение.
Тишина повисла на секунду. Потом раздался звонкий, хрустальный треск. Марья от неожиданности выронила тарелку, и она разбилась о кафельный пол.
— Ой, мать честная! — воскликнула она, но не с досадой, а с каким-то радостным изумлением. Она тут же махнула рукой на осколки. — Ну, поздравляю! Дело-то какое! Это всегда счастье, деточки, всегда!
Мэг медленно подняла голову от овсянки. Её сонные глаза постепенно расширялись, становясь всё круглее и круглее.
— Серьёзно? — спросила она, глядя то на Элизу, то на Дамиана.
Элиза кивнула, стараясь улыбнуться. Дамиан молча подтвердил кивком, его взгляд был спокоен и твёрд.
— Вау, — выдохнула Мэг, и на её лице появилась первая, ещё не до конца осознанная улыбка. — То есть... у меня будет племянник? Или племянница?
— Или то, и другое, — с лёгкой усмешкой добавил Дамиан, отпивая кофе. — Пока рано гадать.
Тем временем Марья уже схватила веник и совок, принесённые, кажется, из ниоткуда с её обычной сверхъестественной проворностью.
— Ничего, ничего, сейчас приберу!
Элиза тут же вскочила с места.
— Марья, негоже вам! Вы там готовите, и всё делаете, а тут ещё убираться... Дайте я помогу!
Но не успела она сделать и шага, как Дамиан протяжно вздохнул, поставил чашку и твёрдо, но мягко произнёс:
— Ангел, сядь.
Его тон не оставлял места для возражений. Марья тут же его поддержала, энергично подметая осколки:
— Да, да, деточка, слушай мужа, не утруждайся! Сядь, допей чай. Я для вас старалась, пусть хоть приберу за собой. Это же к счастью разбилось! Примета хорошая!
Элиза, немного смущённая, но и тронутая такой заботой, послушно опустилась на стул. Она поймала взгляд Дамиана. Он смотрел на неё с тем выражением, которое только начинало становиться для неё привычным — смесью ответственности, нежности и твёрдой решимости её оберегать. Даже от разбитой тарелки.
— Спасибо, Марья, — тихо сказала Элиза, беря свою чашку.
— Не за что, родная, не за что! — Марья уже высыпала осколки в ведро и снова улыбнулась во весь рот. — Ох, какое событие-то! Надо праздничный обед замутить! Мэг, проснись окончательно, будем меню планировать!
Мэг, окончательно проснувшись, улыбнулась и кивнула. А Дамиан, откинувшись на спинку стула, снова поднял свою чашку с кофе. Утро, начавшееся с тихого шока в ванной, теперь было наполнено звоном посуды (хоть и разбитой), запахом еды, заботливой суетой Марьи и первыми, ещё робкими, но уже настоящими улыбками. Их маленькая тайна перестала быть только их тайной. Она стала частью этого дома, этого утра. И в этом было что-то очень правильное.